ВСЕ ДЛЯ ЧИНУШИ,

ВСЕ ВО ИМЯ БЮРОКРАТА

Днями прочел любопытное высказывание Роберта Конквеста, с которым мне когда-то довелось поработать в Кали­форнии. Это британский политический историк, бывший коммунист и разведчик, дипломат, писатель-фантаст и поэт. За спором между Россией и Украиной по поводу цен на газ он видит возвращение призраков прошлого: «Это старый Кремль вновь начинает действовать».

Нужно сказать, что в этом вопросе он - международный авторитет. Вдумчивый и глу­боко порядочный исследователь, Конквест написал убедитель­ные книги о большевистских беззакониях и украинском Голодоморе - «Большой террор» и «Жатва скорби». Он пожилой человек, не склонный к эмоциям, и как ученый опирается только на факты. Исследуя большевизм, был уверен, что изучает уникальное ис­кривление путей развития человечества, и препарировал его как поучительную болезнь, опаснее которой уже ни­чего не будет. Конквест писал о полуграмотном сталин­ском чиновничестве, рубившем сплеча, и предостерегал от повторения советских трагедий. Его книги были пере­ведены на многие языки, и казалось, что Конквест, как говорится, «закрыл тему».

Но прошло время, и в журнале калифорнийского Гуверовского фонда, где много лет сотрудничает политолог, я прочел новую работу Конквеста о сформировавшейся и страшной, по его мнению, угрозе. Он имеет в виду возникновение «всемо­гущей однопартийной системы в самом сердце западной цивилизации» — Соединенных Штатах и Евросоюзе. Конквест ужаснулся чиновничьей партии-корпорации, вызревшей в демократических недрах. По его мнению, опьяненное властью чиновничество прибирает к рукам рычаги управления и насаждает единомыслие. Маркс и Энгельс так и не уговорили пролетариев всех стран со­единиться, но бюрократы давно уже смыкаются поверх границ и барьеров. Власть всеядных чинуш все на свете преобразует себе в угоду. Бюрократия создает системы корпоративного управления, утверждает наднациональ­ные связи «между своими», подминает и задумчивых технократов, и болтливых либералов. Высчитывая зако­номерности, Конквест всматривается в срезы времени, где находит сходство между древними чиновничьими структурами Византии и такими же в сегодняшнем Ев­росоюзе или Соединенных Штатах.

Бюрократы всех стран соединяются. Это они, считает ученый, впопыхах возжелали создать из многоликой Европы нечто надна­циональное, смешать в странном коктейле людей, не ощущающих ни этнической, ни исторической общности. По мнению Конквеста, когда чинуши к своей немедлен­ной выгоде спешат срочно отменить национальные раз­личия, они провоцируют ксенофобию, обостряют в ев­ропейской семье многие едва успокоенные, очень мед­ленно забывающиеся противоречия...

Прочитав тогда статью Конквеста, я подумал, до чего за­бавно торопливые бюрократы «создают европейца», по­вторяя опыт недавней советской «семьи народов», где большевистские чинуши срочно изготовляли из туркме­нов и латышей некоего среднеарифметического «совет­ского человека». Только что проваленный референдум в Ирландии, где избиратели не приняли Лиссабонский договор, призванный заменить несостоявшуюся евроконституцию, напомнил, что торопливые бюрократы, сводя­щие процесс управления к сбору резолюций на своих бумажках, часто не задумываются о сути процессов, размышляя о собственных интересах основательнее, чем обо всем остальном...

Это вечная проблема. Петр I придумал сортировку чиновников на 14 рангов, чтобы хоть как-то взять их под контроль. Сталин расстрелял одних чиновников и назначил на их место других. В Африке или Южной Америке чиновников покупают, разрешая им взяточни­чать, так как считается, что все равно с этим ничего не поделаешь. И с ними плохо, и без них никуда, сплош­ные крайности. В России власти создали для чиновников особую, самую главную партию.

Слишком многое снова упирается в вечный воп­рос: где взять умных и честных управленцев, которые не запорют важное дело себе в угоду? И правда, где же их взять? Вы не знаете?..

 

 

Я желаю вам и себе самого главного — любви. Знаю тех, кто выживал без еды, бывал бесприютен. Но чело­век, не способный любить, нежизнеспособен..

 

 

  Так говорит Коротич

              СУДЬБА – ЭТО И ТВОЙ ВЫБОР

Прочитал в газете, что по поводу внезапной смерти хоккеиста Алексея Черепанова из-за сердечной катастрофы "было принято решение дисквалифицировать бессрочно без права занимать любые должности в клубах и структуре КХЛ Константина Потапова, ранее занимавшего должность президента "Авангарда"; Михаила Денисова, ранее занимавшего должность директора "Витязя"; Анатолия Бардина, занимающего должность генерального менеджера "Авангарда"; врача команды "Авангард" Сергея Белкина", и вспомнил, как давным-давно, в середине прошлого ве­ка, я, студент медицинского института, проходил прак­тику в Киевском спортивном диспансере. Как многие киевляне моего возраста, я в ту пору болел за футболь­ное «Динамо» и знал наперечет всех его мастеров. Од­ним из всеобщих любимцев был нападающий Михаил Коман, не обладавший вроде бы какими-то особыми ка­чествами, кроме удивительного чувства позиции, мол­ниеносного рывка, благодаря которому он возникал у чужих ворот неведомо откуда, забивая красиво и много. Ясно, что, когда во время практики в спортивном дис­пансере у меня появилась такая возможность, я поинте­ресовался медицинской картой Комана и пролистал его электрокардиограммы. Они были ужасны. Более или менее нормально сердце у футболиста работало только при высоких нагрузках, а в покое, что называется, барахлило, вызывая самые серьезные опасения. Спортсмен ста­новился больным человеком вне поля, вне своих знаме­нитых рывков, столь обожаемых нами, болельщиками.

«За все надо платить, — сказал мне кто-то из преподава­телей. — Среди профессиональных спортсменов почти нет здоровых людей. Есть такая фраза: «Спортсмены жи­вут в кредит, взятый у собственного здоровья»...

Все на свете обладает запасом прочности. Качество денежных купюр, например, тестируется по тому, сколько сгибаний-разгибаний они могут выдержать. Так же, на сгибания-разгибания, запрограммированы наши суста­вы. Можете себе представить, как быстро по сравнению с нашими вырабатывает свой ресурс коленный или голе­ностопный сустав хоккеиста-профессионала, бегуна или мастера футбола. Надо бы сочувствовать этим людям, а мы по незнанию удивляемся, когда то один, то другой наш любимец на полгода отправляется в специальную клинику, оперируется, ждет, и никогда неведомо, вер­нется он оттуда на поле или проковыляет всю оставшу­юся жизнь на костылях...

За XX век на профессиональном ринге погибло около двух тысяч боксеров. Братья Кличко показывали мне свои чемпионские ладони, где, по выражению Виталия, "суставчики гуляют". Это одна из причин, по которым перед каждым боем и тренировкой руки боксеров туго бинтуют, а суставы пальцев фиксируют специальной лентой. Кулаки тоже быстро срабатываются при регулярном употреблении. Попробуйте с силой супертяжеловеса колотить по груше, мешку с опилками или по другому человеку — изо дня в день, из месяца в месяц...

Недавно я прочел, что у нас далеко не все победители великих соревнований, чемпионы Олимпиад, мира доживают и до 50 лет, а трое из четырех спортсменов-сборников страдают хроническими болезнями. К сокра­щению жизненных сроков ведут не только изнуряющие тренировки, но и вросшая в спорт система допингов, запрещенных стимуляторов. Чемпионы платят все более высокую цену за свои ступеньки на пьедестале и лавро­вые венки.

Судя по всему, политики, за немногими исключения­ми, тоже не живут долго и счастливо. Вспоминаете Ле­нина и Рузвельта на креслах-каталках, невротиков Гит­лера и Сталина, Черчилля со стаканом, Хрущева с туф­лей в руке, Брежнева, лопочущего чушь, недавних президентов, запивавших и заговаривавшихся в служебное время? Ельцин стал смахивать на адекватного человека без алкашеских замашек, только когда ушел с должнос­ти. В общем, за все надо пла­тить. Считается, что выжигающие себя изнутри актеры и поэты, перенапрягающие мозг политики, разрушающие свои тела спортивные рекордсмены живут для нас. Не надо им завидовать, и не надо их жалеть. Каждый сам избирает свою судьбу. Но надо уважать друг друга и понимать других людей, даже не таких, как мы с вами. Мир разнообразен. В нем тем интереснее жить, чем лучше мы понимаем законы этого разнообразия.

 

 Fair play – это не про нас

 

Сто лет назад покинул этот мир итальянский судебный психиатр и крими­налист Чезаре Ломброзо. Он прославился своим исследованием о том, что по высоте лба, характеру зубного прикуса, ви­ду скуловых костей, разрезу глаз и даже по тому, как растут волосы, можно определить предрасположенность человека к совершению преступлений. Теория эта в свое время всколыхнула общественность и была довольно влиятельна — но постепенно ее авторитетность сошла на нет. Слишком уж много зла в XX веке натворили не физические выродки, а красавчики то безукоризненно арийского, то безупречно пролетарского вида. Жизнь все усложняется, и тем более странно, что поиски простых объяснений каждого сложного явления при этом не ослабевают, переползая из эпохи в эпоху.

Постепенно выяснилось, что объяснить можно исто­ки любого зла, но легче от таких объяснений становится не всегда. Одно время ответственность за все неудачи советской власти — политические, промышленные и прочие — возлагалась на классовых врагов. Конечно, ловлей этих самых врагов можно было запугать сомневающихся граждан и нацелить возмущение масс в нужную сторону. Но уже тогда приходило понимание, что по-настоящему исправлять положение лучше не навешива­нием ярлыков, а честным изучением причин жизненных сложностей.

К сожалению, начальники разных стран и народов признают упомянутые сложности, как правило, не в первую очередь, шепотом и часто вне пределов своих государств – так называемый экспортный вариант внутренней политики. Они голосуют безлично, согласованно, партиями, а оценки дают «по политическим обстоятельствам». Иметь предсказуемых врагов — вели­кое дело и прекрасное оправдание для чего угодно! Но и теперь, настрадавшись и наспорившись, мы не очень-то начинаем честные поиски причин и следствий своих собственных дел. В общем, ни пузатые буржуи, ни злодеи с приплюснутыми лбами не оказа­лись самыми вредоносными составляющими нашей жизни. Если мы вправду хотим разобраться в повседневных бытовых и политических играх, надо вглядываться в саму систему оценок, правила житейских соревнований, где иногда дистанция между добром и злом старательно скрыта.

Во многих видах спорта существует приз Fair play, то есть приз честной игры. Случается, что велосипедист останавливается в победном заезде, бросаясь на помощь упавшему рядом гонщику, а футболист обращается к судье матча и говорит, что пенальти в пользу его коман­ды назначен неправильно, никого в штрафной не сбива­ли. Многим кажется, что это все придурь из эпохи ры­царских турниров и дуэлей на пистолетах, но такие от­ношения и есть Fair play. Это правила, по которым еще в прошлом веке миллионные сделки заключались под честное слово или рукопожатие, а человек, уличенный во лжи, исторгался из кругов не только политической, но и повседневной жизни.

Сегодня многое выглядит по-другому, разные группы населения, особенно облеченные властью, стремятся установить для себя особые законы и правила, узаконить спецномера на автомобилях и беспредел в сведении счетов с противниками. Ничего не поделаешь: понятие «честной игры» все больше относят к разряду старомодных чудачеств. Снова, как во времена Ломброзо, пре­ступников определяют почти что по внешности: сторон­ник таких-то взглядов заведомо виноват, а другой — не­виновен, потому что у него «правильная политическая ориентация». Большевистский лозунг: «Кто поет не с на­ми — тот против нас» ужасен.

Невозможно жить в обществе, где право на свою пес­ню имеют одни только птицы. Надо уважать и слышать друг друга без предубеждения — это одно из условий демократического развития и достойной жизни. Пора бы это понять.

 

  ЛЕНЬ КАК ПРИНЦИП ЖИЗНИ

Не помню, рассказывал ли я раньше читателям «Обывателя» о писателе Василе Земляке. В 60-е и 70-е годы он был одним из са­мых популярных представителей украинского писатель­ского сообщества. Василь был высок, красив. Девушки в радиусе нескольких десятков метров падали в обморок от одних только звуков его голоса. Но дальше этого дело не шло: Земляк не злоупотреблял девичьими восторгами, потому что это потребовало бы ускорения его жизненно­го ритма, Василь не мог пойти на такие перемены, по­стоянно излагая свои представления о лени как одну из основ жизненной философии.

У него был миллион историй о вреде торопливости, о том, как сходили с рельсов поезда и разбивались самолеты, на которые не успел. Сто раз я слышал рассказ о том, как Василь во время войны опоз­дал на тайное собрание подпольщиков, проспав дольше положенного, и поэтому выжил, так как немцы захвати­ли собравшихся в полном составе, придя со свойствен­ной им пунктуальностью к самому началу.

Все эти воспоминания были бы просто забавны, если б сегодня не выяснилось, что жизненная философия Ва­силя Земляка вписывается в главные философские спо­ры нашего времени о соотношениях между трудом и до­сугом.

Во Франции рабочая неделя сокращена до 35 часов, в Скандинавии все больше говорят о необходимости даль­нейшего укорочения рабочей недели, о том, что человек должен больше отдыхать, а трудиться исключительно для того, чтобы только обеспечить себе максимум жизненных удобств. Никто не жертвует собой, строя светлое буду­щее, — больше говорят о «светлом настоящем». Работа постепенно становится не наказанием, не служением Богу и не патриотической миссией.

Марксистские философы рассуждали об отчуждении человека от результатов его труда как о великом несчас­тье. Сегодня очень многие граждане развитых стран отчуждены от результатов своих усилий, но не возмущают­ся этим. Они готовы работать, чтобы обеспечить себе определенные жизненные удобства, и не более того. Год от года технический прогресс порождает спрос лишь на самых квалифицированных специалистов, отодвигая публику более заурядную.

Социологи пишут, что еще в этом столетии от 60 до 90 человек из каждой сотни будут не востребованы работодателями. Оживленные споры идут о формах поддерж­ки неработающей публики — то ли дальше сокращать рабочее время, создавая больше рабочих мест, то ли выстраивать социальные программы, беря на государ­ственное иждивение новые миллионы безработных. Се­годняшнее положение с западными пенсионерами, кото­рых становится все больше и которые рассчитывают на хорошо оплаченное безделье, — один из примеров этой коллизии.

Лень — вынужденная или врожденная — становится распространенным состоянием и государственной проблемой. Это уже не романтическое ничегонеделание, о котором говорил и писал Василь Земляк, а одна из серьезнейших проблем времени. Агрессивный бездельник, пугающий людей в подворотнях, или обеспеченный че­ловек будущего — кто определит завтрашний мир? Ста­новясь лентяями по необходимости, мы стоим перед ли­цом серьезных общественных потрясений, которые уже на пороге.

 

 

 ДАВАЙТЕ БЕРЕЧЬ СВОИХ ЖЕНЩИН!

Я часто рассказывал дома, как меня удивила амери­канская студентка, получившая на одно лето рабочую должность в Москве. Фирма, взявшая ее на работу, сня­ла для студентки комнату в трехкомнатной квартире у милых каких-то людей, сдававших для приработка соб­ственное жилье. Осенью, возвратившись в Америку, сту­дентка взахлеб рассказывала мне о том, чему научилась, что ей понравилось, а что ее расстроило.  Среди впечатлений особое место занимала повесть о том, как студентка научилась стирать. Дело в том, что у ее квартирных хозяев не было стиральной машины и они совершали постирушки в ванне и в тазике. Студентка никогда в тазике не стирала и, стесняясь своего неуме­ния, позвонила маме в штат Флорида за советом. Но ма­ма ее тоже не умела стирать руками. Тогда студентка по­каялась хозяевам, и те ее научили искусству ручной стир­ки. Юная американка все рассказывала об этом и очень хотела понять, как же это люди живут без стирального и сушильного агрегатов, которые в большинстве американ­ских многоквартирных домов оборудуются прямо на эта­же возле лифта — для всех желающих сразу...

Каждый семестр я непременно спрашивал у своих американских студенток, кто из них умеет сварить суп. Из 15-20 девушек утвердительно отвечали одна-две. Ос­тальные пожимали плечами и говорили, что куда проще пойти в любой супермаркет и купить банку с уже гото­вым супом или сходить в ресторан. Спорить мы стали после того, как я похвастался, до чего же славно кухарничают женщины у меня в роду — и моя мать, и супру­га. Студентки не понимали, зачем этим гордиться, если можно любые кухонные изыски купить заранее приго­товленными в красивой банке. Американцы мужского пола со своими подругами, как правило, соглашались. Многие из них никогда не едали никаких домашних яств посложнее яблочного пирога или куска жареной индюшатины. Я им сочувствовал — у всех нас свои жиз­ни...

Так или иначе, мои женщины не похожи ни на кого на свете. Не хочу сказать, что все они стирают с утра до вечера и не отходят от кастрюль. Но в то же время за свои жизни они вынужденно обучились такому, чего никто больше не умеет, и ко многому поневоле привык­ли. Я тоже привык ко многому — в том числе к соб­ственной неспособности защитить дорогих и любимых своих от большинства жизненных безобразий. Стыдно это — но привык.

И все равно — у меня никогда не было такой чистой одежды и такого уютного дома, как те, что мои женщи­ны обеспечивали даже в самые трудные годы. Этого не смог бы сделать никто больше, и поэтому никто больше не нужен мне навсегда. Я ничего не ел вкуснее маминых пирогов, даже тогда, когда с едой бывало совсем плохо. Вырастая в окружении памятников, где державные жен­щины с саблями, мечами и револьверами грозили ос­тальному человечеству с нечеловеческой силой, я все равно знал и знаю, что нет никого нежнее и заботливее наших женщин.

Вот и все, что я хотел сказать. Жизнь меняется, меня­ются идеалы и символы красоты. Не надо сравнивать наших любимых ни с кем на свете, и не надо забывать о том, сколько любви и заботы мы им задолжали. Поверь­те, это не очередной мужской вздох по праздничному поводу – ведь ныне не 8 марта. Давайте беречь своих женщин, потому что луч­ше их у нас никогда не было и не будет!

---

   Феврония, девушка из Ласково