№10
    
 
 

 


ИЗ ВНУТРИРЕДАКЦИОННОЙ ПЕРЕПИСКИ «ОБЫВАТЕЛЯ»

С. Баймухаметов – А.Щербакову

Саша!
…Посмотри Вольского - про Рузвельта и Сталина.
С.Б.

 

А.Щербаков – С.Баймухаметову

Я читал эту статью Вольского. Любопытно, возможно, пригодится. Но ведь это опять совсем не "Наши в Америке"…

А.Щ.

 

С. Баймухаметов – А.Щербакову

Конечно, такую статью про Рузвельта и Сталина мог бы написать, в принципе, и человек, живущий в России. Но все же чувствуется внутренний американизм Вольского. Он и ругает Рузвельта как американец.

Я думаю, что надо расширять тематические пределы "Наших в Америке", чтобы не замкнуться в рамках описаний эмигрантской жизни. Любая статья, написанная нашим человеком, живущим в Америке, почти годится в рубрику. Только обозначить адрес, место проживания: вот они какие, наши в Америке. Та же статья Фрумкина о родстве советских и нацистских песен. Все-таки ни один человек здесь до такого не додумался за все годы гласности. Только Володя, раскрепощенный Америкой. А он ведь был убежденным ленинистом, верил в праведный, ленинский коммунизм.

С.Б.

 

А.Щербаков – С.Баймухаметову

Надо подумать. Собственно, с предыдущим текстом Вольского мы так и поступили. Может, и сейчас так сделаем.

А.Щ.

 

Ну вот, мы подумали – и сделали. Действительно, было бы что-то уродливое в том, если бы людям были до лампочки дела, заботы и судьбы их новой родины. Скажу больше: это были бы не наши люди. Так что то, что публикации нынешнего выпуска посвящены в большой мере общеамериканским  делам, это наш сознательный выбор, часть пути к которому вы узнали из этой выборки из редакционной почты. Хотелось бы знать мнение читателей: мы правильно поступили?

 


 

Другие публикации этого раздела

http://obivatel.com/artical/225.html

http://obivatel.com/artical/193.html

http://obivatel.com/artical/229.html

http://obivatel.com/artical/243.html

http://obivatel.com/artical/261.html

http://obivatel.com/artical/327.html

 

   










Яндекс цитирования





       

 

Борис БАЛЬСОН

(Бостон)                             

 

Восхождение

на Голгофу?

 Вечер накануне ноябрьских президентских выборов  я посвятил изготовлению большого баннера на деревянных ручках. Опыта такой работы у меня было маловато, и ручки постоянно отваливались. Чертыхаясь, я присоединял их вновь и вновь к большому листу белой бумаги типа ватман, где своим безобразным медицинским почерком уже вывел аршинными буквами: «Я убежал из Союза Советских Социалистических Республик (СССР), не хочу в Соединенные Социалистические Штаты Америки (ССША)».

Несмотря на отдельные технические сложности, связанные с созданием этого проекта, текст мне нравился. Мне казалось, это будет очень романтично - раскрыть баннер, стоя в единой связке, плечом к плечу, с единомышленниками напротив избирательного участка в моем насквозь демократическом округе и, крепко обняв друг друга, противостоять бешеным нападкам беснующейся обамофильной толпы, поддерживаемой дюжими копами, одним своим видом устрашающими потенциальных демонстрантов.

Да, я не исключал возможности неприятностей - выбитые зубы и кровоподтеки на лице, может быть, даже переломы костей. Но что все это значит в действительно трагический момент истории?..

Помните у Галича: «И все так же, не проще, век наш пробует нас - можешь выйти на площадь, смеешь выйти на площадь, можешь выйти на площадь, смеешь выйти на площадь в тот назначенный час?» Я чувствовал, что мой час пробил.

По крайнему малолетству я не мог выйти на Лобное место в 1968 году, когда кучка Настоящих Людей, презрев опасности, поставив под удар свою жизнь и судьбу, посмела бросить вызов многомиллионной толпе.

А здесь нам почти ничто не грозило. В худшем случае - травма и небольшие увечья. Пустяки, заживет. Это безусловно стоит претерпеть «за нашу и вашу свободу».

Спал беспокойно, мерещились образы завтрашнего побоища, но переполняло чувство гордости перед сыном, близкими и даже самим собой. Все-таки смог выйти на площадь, все-таки посмел…

Утро четвертого ноября выдалось превосходным: мягкий, солнечный, кристально-чистый новоанглийский день. Понимая, что провести его мне придется, скорее всего, в приемном покое больницы, я плотно позавтракал и, аккуратно водрузив в багажник автомобиля мучительно слепленный мною баннер с толстыми древками, решительно выехал на свое Лобное место.

Подъезжая к зданию школы, где располагался избирательный участок, я резко замедлил движение и начал активно выискивать своих единомышленников с плакатами, дюжих полицейских и толпу расхристанных и рассвирепевших обамофилов, атакующих хлипких интеллигентных промаккеиновцев.

Перед школой, впрочем, ничего не происходило, и тогда я сообразил, что демонстрацию и побоище, вероятно, перенесли на задний двор, дабы не привлекать внимание к происходящему журналистов и телевизионщиков. Что же, свободе не нужна реклама, подумал я и решительно зашагал на задний двор, волоча свой баннер, противно колошматящий меня своими ручками по спине и более низкой части тела. На заднем дворе, однако, также не было никаких признаков социальных баталий. Напротив, звучала какая-то радостная музыка. К школе стекались группы улыбающихся, мило беседующих, вполне прилично одетых граждан, не только не помышляющих о каких-либо социальных протестах, но пребывающих в состоянии крайнего воодушевления, радости и умиротворения. Не было полиции. Не было расхристанных обамофильских молодчиков. Даже у хлипких интеллигентов на лицах было написано выражение глубокой эйфории. А старушка, вся в голубом демократическом наряде, лихо подбадривала своих сыновей, везущих ее на инвалидной коляске к избирательному участку.

Диссонансом этой идиллической картине служила только одна дама унтер-офицерской внешности, стоявшая у входа в школу с плакатиком: «Голосуйте Нет по 1-му вопросу», что в этот день означало: «Только, пожалуйста, господа штатные законодатели, не смейте брать с меня меньше налогов». Призыв мазохистски настроенной дамы вызывал полное понимание у прохожих избирателей. Они радостно улыбались ей и кивали головами.

Я смотрел на их радостные лица и чувствовал себя почтальоном с похоронкой, намеренным выполнить свои служебный долг в разгар пиршества разгоряченных гостей там, где «свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала, и крылья эту свадьбу вдаль несли». Я с горечью чувствовал, что не смогу нарушить столь эйфоричное настроение соседей-избирателей. И опасности вроде никакой нет. Напротив, я понимал: если разверну баннер, меня окружат и понесут в радостном хороводе: «Широкой этой свадьбе было места мало, и неба было мало и земли». Большие ручки моего баннера неуклюже топорщились, больно тыкая меня в спину. Избиратель ликовал. Мое восхождение на Голгофу позорно проваливалось.

 

Внезапно я вспомнил точно такой же яркий и солнечный день 40 лет тому назад. В сопровождении мамы и папы я радостно подскакивал, направляясь на избирательный участок в здание школы на Большой Зелениной. Судьба выборов меня тогда мало интересовала. Я даже не знал о самой демократической избирательной системе нашей страны. Зато перспектива отведать моей любимой красной икорки приводила меня в полубезумный восторг. Очевидно, я был не один в своих политически-вкусовых пристрастиях. Толпы радостных дядь и теть с энтузиазмом рвались отдать свои голос за блок коммунистов и беспартийных, алчно гадая, чем же вкусненьким покормит их сегодня нерушимый блок. Из динамиков ревела зажигательная маршевая музыка. Я горел от нетерпения.

Перед входом в зал с кабинками из раздвигающихся ширм, в вестибюльном буфете красивая женщина в чистом накрахмаленном халате и колпаке продавала маленькие бутербродики из булки с размягченным кусочком масла, покрытым тонким слоем красной икры. Бутерброды очевидно хранились давно, и икра была суховата. Но сколь изысканным мне казалось тогда это царское, а точнее, от блока коммунистов и беспартийных, угощение.

Да и взрослые с удовольствием уплетали эти сухонькие горсточки икры, радуясь, видимо, грядущим позитивным изменениям.

Изменения приходили. Не всегда, впрочем, позитивные, поскольку через несколько лет на моих погрустневших глазах красная икра в подобных случаях была заменена на полукопченую колбасу. Времена гастрономически менялись явно не в лучшую сторону. Впрочем, не часто попадавшая на прилавки ленинградских магазинов туалетно-бумажная эрзац-докторская колбаса не могла сравниться с этой восхитительной полукопченой.

О моей сухонькой горстке красной икры я к тому времени забыл. Время стирает даже такие воспоминания. Но выборы… все равно всегда проходили успешно.

 

Нет, мне очень даже симпатичен будущий президент. Атлетичен, спортивен, прекрасно играет в баскетбол. А как говорит по-английски! Заслушаешься. Что еще надо? Я даже не смогу возразить против его экономической программы в силу своей невежественности в этом вопросе. Впрочем, экономическая эрудиция дипломированного юриста и чикагского соцработника тоже вызывает у меня некоторые сомнения. Но, так или иначе, старается человек. Хочет спасти «разрушенную экономику полуразвалившейся страны» (пусть вы даже об этом половинном развале и не подозревали). Удачи ему в этом. И не надо щадить богатеев, толстеющих на страданиях простого труженика. Долой «кадиллаки», кубинские сигары и шампанское «Дом Периньон». Да здравствует колбаса докторская, туалетно-бумажная, и всеобщее равенство и братство трудящихся, а также давно и злостно нетрудящихся масс. Мы победим. Ура!

Беда только, что лозунг «грабь награбленное» у меня ассоциируется не столько с обедневшими выпускниками юридического факультета Гарварда (чтоб нам всем так обеднеть), и даже не с чикагскими социальными работниками, сколько, например, с братками товарищей матроса Железняка или Григория Ивановича Котовского. Те, как известно, тоже энергично начинали с ограбления богатеев. И как славно кончили... Оставлю, однако, в покое экономическую программу будущего президента, поскольку, повторю, не чувствую себя экспертом в этом вопросе. Да и «раскулачивать» богатеев точно начнут не с меня. Будет время податься в Париж шофером.

 

Давно и небезосновательно я с большим подозрением отношусь к любым предвыборным программам и обещаниям любых кандидатов, независимо от их партийной принадлежности. Когда нужны голоса выборщиков, чего не скажешь. Гораздо больше тревожит меня база поддержки и антураж будущего президента. С самого начала Дядька Черномор будущего лидера нации - проповедник Райт, на протяжении 20 лет выполняющий функции «духовного наставника», «надежды прогрессивного человечества», черный расист-куклуксклановец, захлебывающийся от ненависти к Америке, белым, евреям; «соратник по борьбе» Билл Аиерс, бывший левацкий бомбист-террорист, а ныне респектабельный профессор Иллинойского университета; скопление местных расистских отморозков типа Луиса Фаррахана, Шарптона, активно поддерживающих Обаму. Они с самого начала вызывали у меня опасения и брезгливость. Однако эти эмоции сменились на гораздо более сильные после демонстрации фашистов и «нашистов» в Москве под лозунгами «Долой Америку», «Долой Маккейна», праздничных послевыборных шествий иранских и хезболло-хамасовских «радетелей прогресса» и братских восторженных поздравлений Кастро, Чавеса и Ахмадинеджада. Дело запахло жареным и чем-то очень-очень знакомым.

Пока Ахмадинеджад ждет ответа на свой призыв к братской дружбе и сотрудничеству, 78 процентов американских евреев сочли зарождающуюся дружбу Ахилла  и Патрокла добрым и обнадеживающим знаком и отдали свои голоса «надежде прогрессивного человечества», а не Маккейну с его явным стремлением попустительствовать «реакционной израильской военщине» и «сионистскому образованию».

Российские коммунисты тоже не оставили без внимания «подвиг» американского избирателя. Секретарь Волховского райкома Коммунистической партии товарищ Петрова в газете «Коммунисты Ленобласти» от 6 ноября с восторгом пишет: «Наконец-то уходит кровавая администрация Буша. Есть шанс, что Обама, которого поддерживали многое левые силы США, в том числе - по нашей просьбе - Компартия Америки, - поведет реалистичную политику. Коммунисты и Соцпартия США, а также организации чернокожих американцев должны потребовать у Обамы ввести их представителей в структуру управления. Мы видим, с каким энтузиазмом восприняла победу Барака народная Америка, как радуются люди на улицах американских городов и сел - они так жаждут перемен...» «Так не обмани же их, Барак Обама», - заканчивает товарищ Петрова. Мне, как и 48 процентам американского электората, поддержавшего Маккейна, товарищ Петрова грозит карательными мерами. А начинать она советует с нашего «хозяина». «Мы, коммунисты, считаем, что Маккейн должен отреагировать на свое поражение, как офицер - застрелиться. Или никто его не будет уважать». Здесь товарищ секретарь райкома немного погорячилась. Для этого решительного шага еще будет достаточно времени после инаугурации.

Как известно, свита делает короля. Хорошо, когда свита, а не свора...

Впрочем, у нас нет королей. Есть демократические выборы законного народного волеизъявления. Избиратель «городов и сел Массачусетщины», как всегда, впереди планеты всей, и не только в области науки, медицины и балета, но и в сфере совершенно нестандартного политического видения. Электорату штата были предложены на референдум три вопроса: следует ли уменьшить штатные налоги, надо ли легализовать курение цыгарки с наркотической травкой и следует ли закрыть ипподром для собачьих бегов. Признаться, меня несколько удивили вынесенные на обсуждение вопросы. Не спрашивает же тюремное начальство несчастных осужденных, готовы  ли они купить подушечки на электрический стул. Я, однако, как всегда, недооценил изощренность и своеобразие интеллектуального аппарата населения наиболее продвинутого штата страны. Абсолютным большинством голосов жители наших «городов и сел» решительно отвергли даже идею сокращения любых налогов, но, поняв, что от этого их карман не выиграет, потребовали закрытия собачьих бегов. Какие уж бега на пустой-то желудок. А чтобы улучшить настроение после акта самолинчевания, избиратель запросил легального разрешения побаловаться наркотической травкой. Железная логика. Электорат всегда прав. А нам бы только поерничать...

 

У одного из моих пациентов, Джимми, серьезная врожденная эндокринологическая патология, которая сделала его инвалидом, он умственно отсталый, что не мешает ему быть дружелюбным оптимистом, отличным парнем, всегда находящимся в хорошем настроении. Но вот в один из дней он выглядит явно усталым.

- Что случилось, дружище? – спрашиваю.

- Раньше я работал грузчиком в магазине, а теперь получил еще новую работу на телевидении.

- На телевидении?- изумился я.

- Да, - смущенно сказал он, вытаскивая визитную карточку. - Есть общественное телевидение, куда меня пригласили ведущим программы теленовостей для умственно отсталых...

Смех здесь неуместен, но и паниковать, наверное, не стоит. Наверняка, нам пока что не светит услышать новогоднее поздравление президента американскому народу под бой вашингтонских курантов. Вряд ли на прилавках магазинов появится эрзац-колбаса производства местного бумагоделательного комбината. Ну, обнимется по-братски новый президент с какой-либо новой группой отъявленных отморозков, так нам не привыкать. И не такое видели. Ну, заткнут окончательно рты честной неполиткорректной журналистской братии. А коротковолновый приемник на что? У меня где-то еще сохранилась «Спидола», привезенная из Советского Союза. Главное же не в этом. Демократический голос электората услышан.

"Нам нужны перемены!", - яростно кричит на телеэкране полуголая девица на митинге сторонников нового президента после его победы. "А почему вы голосовали за Обаму?" - спрашивает ее репортер. – "Ну, как же, он такой симпатичный". Ее голос тонет в воплях и возгласах шумного одобрения окружающих сторонников...

 

- Не смущайся, Джимми, - сказал я своему пациенту. Мне порой кажется, что у нас все теленовости для умственно отсталых.

А потом подумал про себя: если бы только новости...


   

 Виктор ВОЛЬСКИЙ

(Йорктаун, Вирджиния)

БЕЗОТВЕТНАЯ ЛЮБОВЬ[1]

 

На первый взгляд между ними не могло быть ничего общего: американский патриций, отпрыск старинного рода, аристократ до мозга костей, всю жизнь купавшийся в роскоши, выпускник самых престижных учебных заведений, достигший высшей власти демократическим путем, политический романтик, мечтавший о всемирной демократии с собой во главе, - и кавказский бандит, перекрасившийся в революционера, ходивший по колено в крови, коварством и интригами проложивший себе путь наверх, грубый и вульгарный мужлан, безжалостный деспот и тиран, рвавшийся к мировому господству. И, тем не менее, факт есть факт: до самой своей смерти президент США Франклин Делано Рузвельт пылко ухаживал за советским диктатором Иосифом Сталиным в надежде подчинить его своему обаянию.

Роман Рузвельта со Сталиным принадлежит к числу наименее известных страниц истории Второй мировой войны. По сей день в «приличном обществе» неудобно даже упоминать о нем: малейший намек встречается в штыки как “маккартистская вылазка”. Однако светская условность светской условностью, но никто не отрицает того, что было отлично известно всем, кому доводилось в те годы бывать в вашингтонских коридорах власти: американский президент страстно домогался расположения советского тирана и слышать не хотел предостережений со стороны тех, кто лучше него понимал характер и истинные намерения “доблестного союзника” Америки. 

Едва ли не с первого момента после прихода к власти Франклина Рузвельта отношение Вашингтона к Москве круто изменилось: на смену враждебной  настороженности пришла живая симпатия и душевная приязнь. Госсекретарь Корделл Халл, не питавший никаких иллюзий в отношении коммунизма, в своих мемуарах с возмущением писал о том, с какой легкостью Советский Союз получил дипломатическое признание в самом начале правления Рузвельта.

Сотрудникам советского посольства и консульств, в подавляющем большинстве своем кто по совместительству, а кто в силу служебного долга выполнявшим разведывательные задания, была предоставлена полная свобода действий, никто не обращал внимания на вопиющие нарушения ими стандартных правил и запретов. Такое попустительство было особенно разительно на фоне строжайшей слежки за потенциальными нацистскими агентами, установленной ФБР по приказу сверху.

Когда Уиттакер Чемберс в 1939 году явился к ответственному сотруднику администрации Адольфу Берлу с доказательствами существования советской агентуры в Госдепартаменте, тот просто подшил представленные ему документы к делу, но не дал ему хода. Любые намеки на существование коммунистического подполья или советской агентуры в США наталкивались на дружный отпор со стороны либерального общественного мнения, чьи воззрения всецело разделялись в Белом Доме.

25 июля 1941 года в Москву на личную встречу со Сталиным прибыл ближайший советник и доверенное лицо Рузвельта Гарри Гопкинс. В течение нескольких доверительных бесед с американским посланником советский лидер заверял его в несокрушимой мощи Красной Армии, но в то же время требовал всемерной помощи – от танков, самолетов, артиллерийских орудий и транспортных средств до промышленного сырья и продовольствия. И все это в колоссальных размерах.

Гопкинс внимательно записывал. По возвращении домой он опубликовал статью с впечатлениями от своих кремлевских встреч, где советский вождь описывался в молитвенных тонах. Но еще до приезда в Вашингтон, чтобы не терять времени, Гопкинс направил своему патрону телеграмму с просьбой немедленно начать поставки, в которых так остро нуждается Советский Союз. Рузвельт без промедления ринулся выполнять просьбы нового союзника.

1 августа, еще до возвращения своего верного помощника из Москвы, президент объявил на заседании правительства, что отныне советским нуждам следует уделять первоочередное внимание. Советский Союз стал наиболее благоприятствуемой страной во всех смыслах этого понятия. Гопкинс взял под свой личный контроль помощь, оказываемую Москве. Все, кто имел отношение к поставкам по лендлизу, знали, что советским требованиям нужно давать зеленую улицу, иначе не оберешься неприятностей.

Одновременно администрация повела усиленную агитацию в пользу нового союзника. В то время в Америке были сильны антисоветские настроения, и Конгресс без всякого энтузиазма относился к перспективе неограниченной помощи Москве. К тому же США еще не вступили в войну, экономика функционировала в режиме мирного времени, и американская армия испытывала катастрофическую нехватку буквально всего – от оружия и боеприпасов до военной техники и снаряжения. А тут вдруг предлагалось забыть о своих собственных нуждах и бросить все силы на поддержку режима, который считанные недели назад был верным союзником гитлеровской Германии. Без поддержки общественного мнения Белому Дому было бы нелегко преодолеть сопротивление законодателей.

Особенно негативным было отношение к “безбожным Советам” среди верующих. В надежде на то, что Ватикан наставит американских католиков на путь истинный, президент направил послание Папе Римскому, заверяя его в том, что он, Рузвельт, “надеется убедить правительство России восстановить свободу вероисповедания”, и напоминая римскому первосвященнику: “В настоящее время Россию никак нельзя считать агрессором. Им является Германия”. Одновременно Белый Дом кликнул себе на помощь сотни просоветски настроенных лидеров протестантских деноминаций. В начале ноября на пресс-конференции Рузвельт заверил журналистов, что в СССР гарантирована религиозная свобода, и в доказательство сослался на Статью 124 советской конституции.

Президент США несколько раз пытался убедить советское правительство сделать хоть какой-нибудь, пусть даже чисто символический жест в сторону веротерпимости, но успеха не добился. Тем не менее, он сумел убедить себя в том, что Сталин ничего не имеет против религии. По возвращении с ялтинской конференции в феврале 1945 года Рузвельт сообщил своим приближенным, что уловил в характере Сталина “нечто, что выламывается из образа большевика-революционера” и, видимо, уходит корнями в семинаристское прошлое советского вождя. “В нем проглядывают черты истинно христианского джентльмена”, - резюмировал президент. Можно себе представить, как смеялся “кремлевский горец”, когда ему доложили об этой характеристике. 

Столь же ревностно Рузвельт пытался угодить Сталину и в вопросе о втором фронте. Как только Гитлер после нападения японцев на Перл-Харбор необдуманно объявил Америке войну, Москва начала настаивать на немедленном вторжении англо-американских сил во Францию, чтобы ослабить давление на Красную Армию.

Английские генералы, знавшие обстановку куда лучше своих заокеанских союзников, были убеждены, что о вторжении можно будет реально говорить не ранее 1944 года. Они не сомневались, что попытка высадиться во Франции скудными наличными силами неминуемо обернется катастрофой, не говоря уже о том, что американская армия была в тот период совершенно не готова к боевым действиям. Для специалистов было аксиомой, что десантная операция такого масштаба потребует длительной подготовки.

Но Рузвельт ничего не хотел слышать. Он слал Черчиллю послание за посланием, требуя немедленного открытия второго фронта. “Даже если на полный успех мы не можем рассчитывать, - писал президент США, - главная цель будет достигнута”. И что же это была за цель? Чтобы Сталин был доволен! И это при том, что в описываемое время Соединенные Штаты могли выставить на европейском фронте лишь пять сравнительно боеспособных дивизий и не более 500 из требуемых 5700 самолетов  воздушной поддержки.

О психологическом настрое, царившем в Белом Доме, красноречиво свидетельствует следующий любопытный эпизод. Советник Черчилля генерал Алан Брук на совещании, посвященном обсуждению вопроса об открытии второго фронта, спросил военного министра США Джорджа Маршалла, как американское командование планирует организовать немедленную переброску на берег пополнений, если штурмовым войскам удастся захватить плацдарм. На что Маршалл небрежно ответил, что об этом он не подумал, да и вообще, не стоит этот вопрос того, чтобы уделять ему внимания. То есть Хозяин приказал – значит, вперед! Какие еще там пополнения!

О том, что могло ожидать союзников, попытайся они вторгнуться во Францию, как хотел Рузвельт, наглядно продемонстрировали плачевные результаты десанта, высаженного англичанами во французском порту Дьепп в августе 1942 года. В операции, словно задуманной как предметный урок американцам, участвовали 6000 отлично подготовленных и прекрасно оснащенных десантников, в основном коммандос, на стороне которых был к тому же фактор внезапности. Немцы легко отбили атаку, десант потерял 70 процентов состава убитыми, ранеными и пленными.

Дьеппская операция показала, что о втором фронте на европейском театре военных действий нечего пока и мечтать. Учитывая, какой громадной концентрации сил и средств потребовало вторжение в Нормандию в июне 1944 года, страшно даже представить себе, чем закончилась бы попытка штурмовать сильно укрепленное побережье ничтожными силами, которые союзники могли бы наскрести двумя годами ранее. Но что были для Рузвельта соображения военной целесообразности в сравнении с необходимостью потрафить Сталину?

После триумфального возвращения Гарри Гопкинса из Москвы в июле 1941 года Рузвельтом овладела навязчивая идея – провести тайную встречу с глазу на глаз со Сталиным. Раз за разом он писал советскому вождю, назначая ему свидания, но Сталин неизменно уклонялся, ссылаясь на занятость. Да и зачем ему нужна была такая встреча? Рузвельт и так во всем шел ему навстречу. Наконец, Сталин все же согласился на саммит, но, увы, не тет-а-тет со своим обожателем, а при участии британского премьера. В ноябре 1943 года главы трех союзных держав прибыли в столицу Ирана. 

Американское посольство в Тегеране отстояло на полтора километра от британского и советского посольств, располагавшихся практически рядом друг с другом. Черчилль направил Сталину телеграмму с просьбой передать Рузвельту приглашение разместиться в посольстве Великобритании. Сталин “забыл” переслать по назначению телеграмму британского премьера, но со своей стороны пригласил Рузвельта остановиться в советском посольстве, ссылаясь на “заговор” германской разведки с целью похищения президента США, якобы раскрытый доблестными чекистами.

Рузвельт с радостью принял приглашение. Нетрудно догадаться, что советская разведка заранее нашпиговала подслушивающими устройствами помещение, отведенное высокому гостю, и была полностью в курсе всех намерений американцев. Но для Рузвельта главное было в том, что приглашение Сталина давало ему надежду на тайную встречу с советским вождем. Его мечта сбылась с лихвой – руководители США и СССР трижды встречались в секрете от третьего участника саммита, в присутствии только переводчиков. В ходе этих встреч были утрясены практически все пункты повестки дня официального совещания, которое в силу этого вылилось в пустую формальность.

Один из главных вопросов саммита был связан с будущим Польши. Сталин не скрывал своего намерения удержать территориальные приобретения СССР - плоды советско-германского договора 1939 года. Геополитическая реальность не оставляла Соединенным Штатам выбора: им в любом случае пришлось бы уступить советскому требованию. Но разумно было предположить, что в обмен Рузвельт выторгует какие-то уступки со стороны Москвы. Однако, судя по протоколам встреч, которые вел переводчик президента Чарльз Боулен, этого не произошло.

Рузвельт сам поднял вопрос о Польше и заявил, что лично он полностью разделяет точку зрения Сталина, но по политическим соображениям не может предать гласности свою позицию. Президент пояснил, что 6-7 миллионов поляков, проживающих в США, образуют мощный избирательный блок, и он не хочет рисковать потерей их голосов накануне выборов 1944 года.

Но чтобы Сталин не обижался, президент США подсластил пилюлю, объявив, что не возражает против аннексии Советским Союзом трех прибалтийских государств. Реалист Черчилль прекрасно понимал, что Советский Союз в любом случае не отдаст Латвию, Литву и Эстонию, но с его точки зрения за это можно было попытаться получить ответные уступки. Торопливая угодливость Рузвельта лишила Запад такой надежды.

Рузвельт подставил ножку Черчиллю еще в одном важном вопросе, согласившись со Сталиным в том, что не следует торопиться с послевоенным восстановлением Германии и Франции. Советская позиция была продиктована трезвым расчетом – сильные западноевропейские державы стали бы препятствием на пути установления гегемонии Москвы на всем континенте. Поддержав Сталина, президент США дал зеленый свет распространению советской сферы влияния не только на Восточную Европу, но и дальше – вплоть до Ламанша. И не вина Рузвельта, что его преемник остановил советскую экспансию на Эльбе.

Но еще более серьезную уступку он сделал в вопросе о “третьем” фронте. С самого начала войны Черчилль носился с идей удара по “мягкому подбрюшью Европы “ – параллельно с высадкой в Нормандии начать наступление в Италии с выходом в долину реки По, откуда англо-американские войска смогли бы угрожать южной Франции, Балканам, Австрии и собственно Германии. Долгими уговорами британскому премьеру удалось склонить к своей точке зрения главнокомандующего союзными войсками генерала Эйзенхауэра. Даже Рузвельт в конце концов поддержал “итальянскую стратегию” в надежде, что Сталину понравится идея операции в верхней Адриатике, которая будет на руку коммунистическим партизанам Тито.

Но Сталин без труда разгадал истинное намерение Черчилля – преградить Советской Армии доступ в Центральную Европу – и поставил себе целью ни в коем случае не допустить его реализации. Не подлежит сомнению, что исход войны был бы совершенно иным, если бы Рузвельт настоял на принятии плана своего британского союзника. (Кстати, командование вермахта, как выяснилось,  разделяло точку зрения Черчилля на стратегическую важность северной Италии: невзирая на отчаянное положение на восточном и западном фронтах, до самых последних дней войны в долине По были сосредоточены громадные немецкие силы – свыше миллиона солдат и офицеров.) 

На первом же официальном заседании тегеранской конференции Сталин объявил, что первоочередная задача союзников состоит в том, чтобы назначить точную дату начала операции “Оверлорд” (открытие второго фронта форсированием Ламанша), немедленно приступить к планированию и подготовке операции, а что касается итальянской кампании – свернуть наступательные операции после захвата Рима и перебросить освободившиеся войска в южную Францию с задачей двигаться на север на соединение с армией вторжения, которая высадится в Нормандии.

Услышав требование Сталина, Рузвельт тут же забыл все аргументы британского союзника и выступил в поддержку советской позиции, фактически передав Сталину контроль над стратегией боевых действий не только на Восточном фронте, но и в Западной Европе. Ведь Сталин пообещал вступить в войну против Японии после разгрома Германии, и Рузвельт решил, что джентльменский долг обязывает его поощрить союзника, согласившись с его требованиями. Судьба Восточной и Центральной Европы была решена.

Таким образом, Сталин получил в Тегеране все, что хотел, не уступив ровным счетом ничего. Более того, Рузвельт всячески давал ему понять, что только его, Сталина, он считает себе ровней, а Черчиллю отводит роль младшего партнера. Перед тегеранской конференцией британский премьер предлагал президенту США провести подготовительную встречу для согласования позиций западных держав, но Рузвельт отказался, а на саммите подчеркнуто держал сторону Сталина, который всячески подкалывал премьер-министра Великобритании.

Как писал Кит Юбэнкс, “Рузвельт оскорблял Черчилля и заискивал перед Сталиным, домогаясь его дружбы и одобрения. Однако Сталин издевался не столько над Черчиллем, сколько над президентом Соединенных Штатов, который насмехался над своим союзником, чтобы подольститься к тирану”. Многие из присутствующих с изумлением и горечью наблюдали, как лидер ведущей демократии мира унижает руководителя союзной страны, которая в течение двух лет героически вела один на один борьбу с нацистской Германией, и в то же время лебезит перед деспотом, который миловался с Гитлером, пока Англия истекала кровью.

Безответный флирт Рузвельта со Сталиным получил продолжение в феврале 1945 года на ялтинской конференции. Собственно говоря, в Ялте были лишь подтверждены и закреплены уступки, сделанные Рузвельтом Сталину на тегеранской конференции, которые либеральные историки трактуют как проявление элементарного здравого смысла: дескать, советские войска уже оккупировали страны Восточной Европы, и ясно было, что Москва не собирается выпускать добычу из своих когтей.

Но одно дело склониться перед необходимостью и признать геополитическую реальность, а совершенно другое – санкционировать ее. Между тем именно таков был итог ялтинского совещания. Рузвельт поднес Сталину богатый подарок, признав моральную легитимность его территориальных захватов. Как писал Честер Уилмот, ”главный вопрос был не в том, что именно Сталин захватит, а в том, что он получил на это санкцию”. Поэтому абсолютно правы были советские историки, возводившие послевоенное разделение Европы к ялтинскому саммиту. Именно в Ялте был выкован железный занавес, вскоре перегородивший континент.

В ходе совещания Рузвельт вынужден был поддержать Черчилля, который отверг советское требование о немедленном признании созданной в Люблине советской марионетки законным правительством Польши. Однако тем же вечером он передумал и написал Сталину, что “Соединенные Штаты никогда и ни при каких условиях не окажут поддержки никакому временному правительству Польши, которое будет враждебно Вашим интересам”. 

Теперь Черчилль мог сколько угодно упираться: располагая запиской Рузвельта, Сталин знал, что у него развязаны руки. Непосредственной причиной Второй мировой войны было порабощение Польши нацистским хищником. Одним из главных итогов войны было порабощение Польши другим, коммунистическим хищником с благословения президента США.

Щедрость Рузвельта достигла апогея при обсуждении вопроса о том, как будет вознагражден Советский Союз за вступление в войну против Японии после окончания боевых действий на европейском театре. Сталин без труда получил все, что хотел: южную часть Сахалина, Курилы и незамерзающий порт Дайрен на Квантунском полуострове. Хотя порт принадлежал суверенной Китайской Республике, оба собеседника решили, что можно пока не оповещать Чан Кайши. Как-нибудь потом, при случае.

Трагикомическое впечатление производит та часть беседы, где Сталин объяснял собеседнику, на чем основываются его неуемные требования. Советский вождь с глубоким вздохом сказал, что ему предстоит нелегкая задача “доложить” своему народу об обязательствах, которые он взял от его имени. Народ будет недоволен своим руководителем, когда узнает, что ему предстоит снова воевать, да не с кем-нибудь, а с Японией, “с которой нам нечего делить”, подчеркнул Сталин. Примирить советских людей с такой неприятной перспективой, резюмировал он, можно только обещанием достаточно солидной компенсации. Рузвельт был растроган до глубины души.

И еще один бесценный подарок Рузвельт поднес Сталину незадолго до своей смерти. 28 марта главнокомандующий силами западных союзников генерал Эйзенхауэр направил Сталину телеграмму с описание своего стратегического плана на оставшиеся недели войны. Эйзенхауэр оповещал советского союзника, что собирается двинуть основную массу своих войск в южном направлении – на Дрезден и далее в Баварию. О Берлине в телеграмме не было ни слова, хотя в начале февраля на совещании на Мальте, предшествовавшем ялтинскому саммиту, Объединенный англо-американский штаб единогласно постановил избрать направлением главного удара Берлин.

Сталин не мог поверить своей удаче. Он прекрасно понимал, какие громадные стратегические и психологические преимущества получит сторона, которая первой овладеет столицей рейха и бункером, где скрывалось нацистское руководство во главе с самим Гитлером. Захват Берлина был главным пунктом советской стратегии установления своей гегемонии над Центральной Европой. Сталин отдавал себе отчет в том, что Эйзенхауэр никогда не сделал бы ему такого подарка, не имея конкретных указаний со стороны своего президента, на что Рузвельт прозрачно намекнул ему в Ялте.

Черчилль впал в глубокий шок, узнав о телеграмме Эйзенхауэра. Всю войну он неустанно думал, как преградить коммунистическим ордам доступ в сердце Европы, но в самый последний момент, когда казалось, что можно ни о чем не беспокоиться, Рузвельт вдруг подложил ему такую свинью. Британский премьер отчетливо сознавал колоссальную военно-политическую важность Берлина. Ему было ясно: от того, в чьих руках окажется столица Третьего Рейха, во многом зависит исход войны и послевоенное равновесие сил в Европе.

Задним числом апологеты Рузвельта утверждали, что ничего страшного не произошло: дескать, Советская Армия в любом случае первой достигла бы Берлина, поскольку на момент отправки телеграммы Эйзенхауэра она находилась гораздо ближе к столице, чем англо-американские войска. Однако в данном случае география отходила на задний план. Гораздо важнее было то, что на восточном фронте немцы дрались отчаянно, а на западном оказывали лишь символическое сопротивление.

11 апреля 9-я американская армия под командованием генерал-лейтенанта Уильяма Симпсона вышла к Эльбе. До столицы Германии оставалось менее 100 километров. Немецкое сопротивление было сломлено, и американские войска ждала легкая прогулка. Их командующий был уверен в том, что самое позднее через двое суток он будет у Берлина. Но внезапно ему пришел приказ генерала Омара Брэдли: прекратить наступление и ни в коем случае не форсировать Эльбу.

Разъяренный Симпсон помчался к Брэдли, чтобы узнать, кто мог отдать такой идиотский приказ. Тот кратко ответил: “Айк” (прозвище Эйзенхауэра).  Все стало ясно. Оба генерала знали, что многоопытный царедворец и ловкий политик Эйзенхауэр (именно за эти качества его в первую очередь и выбрали на пост главнокомандующего союзными силами) никогда не стал бы действовать через голову Объединенного англо-американского штаба без однозначного указания военного министра Джорджа Маршалла – верного исполнителя воли президента. Советские войска прорвались к Берлину лишь к концу апреля.

 

*   *   *

 

Чем же объяснить такое страстное желание Франклина Рузвельта завоевать расположение советского тирана? Почему он всегда и во всем потакал Сталину, почему безропотно терпел от него любые оскорбления и в ответ писал нежные письма с выражением нерушимой дружбы? Почему приходил в необузданный восторг от редких и достаточно скупых комплиментов, отпускавшихся ему советским деспотом? Вплоть до того, что даже милостивое разрешение Сталина называть его “дядюшкой Джо” было воспринято Рузвельтом в Тегеране как великая милость. 

И ведь нельзя сказать, что Рузвельт обитал в вакууме и не мог получить дельного совета от толковых людей. В ближайшем окружении президента не было недостатка в специалистах, знавших цену советскому режиму и его вождю, – от послов США в СССР Уильяма Буллитта, Аверелла Гарримана и адмирала Стэндли до опытных дипломатов Корделла Халла, Чарльза Боулена, Лоя Гендерсона и Джорджа Кеннана. Все они неоднократно пытались раскрыть глаза президенту на истинную сущность его кумира. Но Рузвельт был глух ко всем предостережениям, предпочитая слушать тех, кто пел в унисон с его собственными настроениями.

При обсуждении причин просоветских настроений президента США невозможно переоценить влияние его ближайшего друга, наперсника, советника и посла по особым поручениям Гарри Гопкинса, которого в 1940 году президент даже переселил в Белый Дом, чтобы всегда иметь под рукой. О Гопкинсе писали: он “всегда знал, когда открыть рот, а когда промолчать, когда надавить, а когда отступить, когда лезть напролом, а когда идти в обход”, “Гопкинс чисто по-женски чувствует настроения Рузвельта”, “Он умеет посоветовать под видом лести и польстить под видом совета”.  Примерно в таком же духе современники описывали секрет чар маркизы де Помпадур, околдовавшей французского короля Людовика XV.

Гарри Гопкинс выполнял самые деликатные поручения своего патрона. О степени его близости к Рузвельту свидетельствует, например, телеграмма за подписью президента, с которой Гопкинс прибыл в Москву 25 июля 1941 года на личную встречу со Сталиным. В телеграмме говорилось: “Прошу Вас оказать г-ну Гопкинсу такое же доверие, как если бы Вы говорили непосредственно со мной”. Словом, недаром его называли “вторым я” Рузвельта.

Между тем Гарри Гопкинс был известен как пламенный сторонник Советского Союза и горячий почитатель Сталина. Но возможно, что дело было даже не в личных симпатиях Гопкинса, которые в те годы разделяла вся “прогрессивная” интеллигенция. Донесения советской разведки, перехваченные и дешифрованные в рамках операции “Венона”, дают достаточно веские основания подозревать, что Гопкинс был не просто восторженным поклонником Москвы, а ее прямым агентом.

Однако нельзя забывать о том, что Гопкинс и другие советские попутчики в окружении Рузвельта были все же не более чем слуги, покорные воле своего господина. Если бы президент не испытывал симпатий к Сталину, никакие уговоры советников не могли бы заставить его изменить свою позицию. Он прислушивался к ним лишь в той мере, в какой их нашептывания укрепляли его в собственных убеждениях. Но если не чужое влияние, так что же все-таки объясняет влечение главы самой могущественной демократии на свете к кровавому деспоту, занимавшему, казалось бы, противоположный полюс идеологического спектра?

Интеллектуальные предпосылки просоветских симпатий Рузвельта следует искать в его вильсонизме. В первой четверти прошлого столетия американская элита молилась на Вудро Вильсона, преклоняясь перед моральным авторитетом и пуританским идеализмом этого президента Принстонского университета, а затем президента США, который посвятил свою жизнь борьбе за демократические идеалы. Вопреки своим предвыборным обещаниям Вильсон вовлек страну в Первую мировую войну, в которой ему виделся крестовый поход за всемирную демократию.

В глазах Вильсона средоточием зла в мире был империализм и его олицетворение - Британская империя. Рузвельт полностью разделял взгляды своего кумира. Для него “империалист” Черчилль был куда опаснее и отвратительнее коммуниста Сталина – невзирая на то, что Черчилль всегда испытывал горячую симпатию к Америке, не говоря уже о том, что он был по матери наполовину американцем.

При этом следует отметить, что Рузвельт был далеко не одинок в своей неприязни к британской империалистической системе. Аналогичные чувства испытывало значительное большинство американцев, воспитанных на идеях демократии и питавших атавистическую неприязнь к стране, с которой их предкам пришлось воевать за свою независимость.

Главный аргумент сторонников нейтралитета США, утверждавших, что коварный Альбион обведет вокруг пальца простодушную Америку и использует ее как послушное орудие достижения своих целей, звучал весьма убедительно для множества американцев. И если бы Гитлер, выполняя свои союзные обязательства, не объявил войну Америке на следующий день после нападения Японии на Перл-Харбор, еще неизвестно, удалось ли бы Рузвельту вовлечь свою страну во Вторую мировую войну.    

Подобно Вильсону, Рузвельта интересовала не столько сама война, сколько послевоенное мировое устройство, в котором он отводил Советскому Союзу видную роль. Выдающийся дипломатический историк сэр Джон Уилер-Беннет писал: “Президент Рузвельт мечтал создать Организацию Объединенных Наций в рамках американо-советского альянса и заправлять мировыми делами в ущерб интересам Великобритании и Франции. Потому он и шел на такие громадные уступки маршалу Сталину”.

Не подлежит сомнению также, что симпатии Рузвельта к Сталину в известной мере объяснялись идеологическим сродством – и вот тут-то, вероятно, немалую роль сыграли советские попутчики из окружения американского президента. В конце концов, что такое был рузвельтовский “Новый курс”, как не попытка построения социализма в Америке? Разве не такой же строй, с поправкой на российское варварство и азиатчину, возводил Сталин?! Разве Конституция СССР не провозглашает те же свободы, что лежат в основе американского государственного устройства?!

Франклин Рузвельт был чрезвычайно властолюбив, власть для него была альфой и омегой политики. Абсолютная деспотическая власть, которой пользовался Сталин, завораживала его. Не то что этот жалкий Черчилль, который регулярно отчитывался перед своим кабинетом и по первому же требованию, словно мальчишка, обязан был бежать в Парламент и держать ответ перед депутатами. Слава Богу, ему, Рузвельту, не надо ни перед кем отчитываться. В Сталине он чувствовал родственную душу.

Это не укрылось от проницательного Черчилля. В какой-то момент на одном из саммитов, оказавшись между Рузвельтом и Сталиным, он заметил: “Вот стою я, орудие демократии, между двумя диктаторами”. Концепция народного избранника как единоличного выразителя совокупной воли народа – одна из самых заманчивых идей в политической истории, и Рузвельт, безусловно, был ее адептом.

Но помимо мировоззренческих и идеологических факторов, ни в коем случае нельзя недоучитывать значение обстоятельств чисто личного свойства. Джордж Кеннан писал, что в основе флирта Рузвельта со Сталиным лежал эгоцентризм и себялюбие Рузвельта, его “политический инфантилизм, недостойный деятеля такого калибра, как ФДР”.

Рузвельт был чрезвычайно удачлив в своей политической карьере, ему все удавалось, никто не мог устоять перед его обаянием.  И он был абсолютно убежден, что очарует и Сталина. “Я уверен, что смогу управиться со Сталиным гораздо лучше, чем Ваше министерство иностранных дел или мой Госдепартамент”, - высокомерно писал он Черчиллю.

Рузвельт не сомневался в том, что стоит ему предстать перед Сталиным, как советский деспот растает, все идеологические разногласия отойдут на задний план, и соратники рука об руку двинутся к сияющим вершинам дружбы и сотрудничества. Вот почему президент США так настойчиво добивался личной встречи с советским вождем. И чем больше Сталин противился его заигрываниям, тем больше распалялся Рузвельт – словно старый ловелас, никогда раньше не знавший отказа, тем настойчивее осаждает кокетку, чем упорнее она сопротивляется его чарам. 

 

                                               *          *          *

 

Во время войны 1991 года за освобождение Кувейта от иракской оккупации (операция “Буря в пустыне”) командующий войсками антииракской коалиции американский генерал Норман Шварцкопф так охарактеризовал Саддама Хусейна в роли военачальника: “Он ни на грош не понимает в стратегии, ничего не соображает в оперативном искусстве, тактика для него – темный лес, он никудышный генерал и вообще горе-солдат. Ну, а в остальном он великий полководец”.

Франклин Делано Рузвельт вел катастрофическую внутреннюю политику. Ничего не понимая в экономике, он на долгие годы затянул и углубил экономический кризис. Он заложил фундамент имперского президентства и возвел классовую борьбу в основополагающий принцип деятельности Демократической партии, которого она придерживается по сей день. Под стать внутренней была и его внешняя политика. Располагая подавляющей военно-экономической мощью Соединенных Штатов, Рузвельт мог если не полностью, то в значительной степени продиктовать условия послевоенного мирового устройства и поставить преграду коммунистической экспансии. Вместо этого он во всем потакал Сталину и без сопротивления позволил ему захватить половину Европы.

Ну, а в остальном он был великий президент.



[1] В статье использованы материалы из книги американского философа Роберта Несбита «Рузвельт и Сталин: неудачный роман» (Robert Nesbit Roosevelt and Stalin: The Failed Courtship).


 

 Владимир МАТЛИН         

 

ЗАМУЖ В АМЕРИКУ

 

Рассказ

 Голова у меня в тот день была дурная от бессонницы, и когда сказали, что ко мне пришла какая-то Найна Мак-Миллан, я не поняла, о ком речь. Только войдя в комнату для свиданий, я сообразила, что это ведь Нина. Вернее, увидела ее.

Я села, как полагается, против нее. Мы давно не виделись. Конечно, я замечала ее в толпе в зале суда, но это другое дело, а вот так, лицо к лицу...

Нина разглядывала меня с выражением горькой жалости, почти ужаса. Она была растеряна и только скороговоркой непрерывно повторяла: «Ну-как-ты? ну-как-ты? ну-как-ты?». Мне даже захотелось ее утешить:

- Да ничего, не очень плохо. Это я так выгляжу, потому что ночью не спала. И потом без косметики...

За все время нашего знакомства она, наверное, впервые видела меня без косметики.

- Ты в суде выглядела хорошо, - всхлипнула Нина. - Я на все заседания ходила.

- Я тебя видела. Спасибо. Ты-то как? Дети в порядке?

- Да, все окей. А что у тебя? Обжаловать будете?

- Обязательно. Адвокат говорит, это важно для гражданского процесса.

- Для чего?

- Ну, для условий развода. Скорее всего, Ричард захочет лишить меня родительских прав.

- Отнять Юрку? - она содрогнулась от ужаса. Потом вздохнула: - Да, в этой стране все возможно, если заплатить хорошему адвокату. Ты помнишь мою соседку, ну, дом напротив, - так она рассказывает, что ее сестра...

Мне было не до соседкиной сестры.

- Нина, мне нужно с тобой поговорить. Хорошо, что ты пришла. У меня ведь никого здесь нет, кому я могла бы... Я хочу тебя просить... это очень серьезно.

- Конечно, Кать. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. - У нее даже слезы навернулись.

- Юрка мой... Я знаю, Ричард не разрешит тебе видеться с ним. И не проси, действуй потихоньку. Я все продумала.

Приходи к нему в киндергартен. Линси тебя знает, она не будет возражать. Говори с ним по-русски. Скажи, мама поехала в Россию навестить бабу Аню, скоро вернется. Передает тебе привет. Только ничего ему не дари, а то Ричард догадается.

Нина заверяла меня, что сделает все возможное, что пробьется к Юре, как бы эти сволочи не препятствовали, что будет стараться изо всех сил. Я и не сомневалась, что так будет, потому что, действительно, за эти годы мы сблизились и стали, как родные. Даже трудно теперь поверить, что там, в России, мы не знали о существовании друг друга. Честно говоря, я совсем не уверена, что в России мы бы стали подругами, если бы встретились. Но это другая тема, а здесь она оказалась самой близкой душой. И дело не в языке - я свободно говорю по-английски...

- Про себя-то расскажи, у тебя что нового?

- Да все то же. Наташу водила к врачу, он ей какие-то таблетки прописал для аппетита. А так все по-старому.

- А как у тебя с этим?..

- С кем? - она спросила с недоумением, явно преувеличенным.

- Ладно тебе. Забыла? Ну, тот, с бородой. Электрик.

- Нет, нет! Ерунда все это, нечего даже говорить!

Она затрясла головой, замахала руками. Еще немного - и сказала бы, наверное, что ничего и не было. Но я-то знаю, что было. Этот бородатый электрик прошлой весной менял у них в доме проводку, вентилятор устанавливал, еще что-то. Дня три возился. Закончил, а на другое утро, когда Нинка была одна дома, приперся с цветами и конфетами. Она мне во всех подробностях описывала: что он сказал, да как посмотрел, да куда руку положил. С тех пор и началось...

Впрочем, если она не хочет об этом вспоминать, мне-то зачем? Я, в принципе, такие дела не одобряю. Во всяком случае, сама так не поступаю - чтоб не приходилось врать, по крайней мере. Я и ей говорила, зря, ты... Но для нее эта связь была важна. «Колоссальный мужик! - Восторг был самый искренний. - Так влюблен, так на меня смотрит... Такого у меня никогда не было. А чего мне бояться? Ну, попадусь - что случится? Бить он меня не посмеет (это уже о муже, Стиве), не то я его по судам затаскаю за абьюз. А разведемся, мне дом достанется, и он еще на детей платить будет!»

А тут вдруг - «ерунда», «говорить нечего»... Ну, ее дело. Наверное, моя история ее испугала.

Нам объявили, что свидание закончено. Нинка вскрикнула от неожиданности: «Как? Уже?» - и взглянула на меня растерянно.

- Держись, ну ты держись, - она снова заплакала. - Я все сделаю, точно обещаю, а ты держись...

Она еще хотела что-то сказать, но надзирательница уже теребила меня за плечо.

Как известно, бессонница - это когда тебе никто не мешает, а ты сама не можешь спать от собственных мыслей. А мне мешали, да еще как... Две мои сокамерницы, две твари, возились всю ночь напролет на соседней койке, то милуясь, то ссорясь. В счастливые минуты они визжали от страсти, а ссорясь, кричали друг другу fucking bitch.

И все-таки это была бессонница, потому что когда я осталась в камере одна, уснуть мне все равно не удалось, сколько я ни ворочалась. События последних месяцев, приведшие меня на эту койку, - и суд, и то, что случилось до суда, - проносились в моей голове с начала до конца и с конца до начала, мучая теми же вопросами: как это могло получиться? в чем я просчиталась? А главное: что теперь будет? Ведь если приговор не отменят, мне сидеть целый год...

Самый первый вопрос, на который я должна ответить самой себе: надо ли было затевать все это? Жила бы себе спокойно в полном благополучии с мужем и сыном - зачем было дергаться? Миллионы женщин в России умерли бы от счастья, если бы им такую жизнь предложили: в собственном доме с четырьмя спальнями, тремя сортирами и гаражом на две машины. К тому же не надо работать, муж достаточно зарабатывает. Что же ей не сиделось? (Ей - это мне.)

На следствии эти вопросы если и поднимались, то лишь вскользь. Следователей мало интересовали, так сказать, мои побудительные мотивы. Но когда я, лежа на тюремной койке, в тысячный раз спрашиваю себя, зачем я затеяла все это, простой ответ не находился: то я говорю себе, что иначе поступить невозможно было, и мне просто не повезло, что так обернулось; а к утру, когда бессонница окончательно изматывает меня, я готова признать, что совершила непоправимую ошибку и сама во всем виновата.

Наверное, главной ошибкой было не решение вернуться домой, а гораздо раньше - уехать из дома. Хотя тогда мне и в голову не приходило, что я могу пожалеть - ведь я хорошо знала, куда отправляюсь: я за границей бывала, и не раз.

Почти семь лет прошло с тех пор, и все те события я вспоминаю постоянно. Я жила в Москве, работала в музее - водила экскурсии на английском языке. Занятие это не Бог весть какое трудное, даже не лишено известной приятности. Языка мне вполне хватало - ведь комментарий один и тот же, помнишь его наизусть, да и вопросы на девяносто процентов повторяются одни и те же, хотя бывали и довольно неожиданные. Помню, один солидный господин с американским произношением поинтересовался, какой смысл был Ивану Грозному заключать пакт с Гитлером? Я несколько обалдела, но потом догадалась, что он перепутал Ивана Грозного со Сталиным. Трудно бывало иногда понимать вопросы, когда их задавали с каким-нибудь экзотическим акцентом - южноафрикан­ским или там горно-шотландским, но американцев и англичан я понимала хорошо.

Ну, а история моя довольно обычная. Однажды во время очередной экскурсии я заметила, что некий господин в группе экскурсантов вроде бы был уже здесь вчера. И кажется, позавчера тоже. Я заметила это не сразу, поскольку внешность у господина была ничем не примечательная: среднего роста, среднего возраста, средней комплекции, средней волосатости, то есть не лысый, но и не с полной шевелюрой. Потом я заметила, что он остался на следующую мою экскурсию, а назавтра появился опять. Во время этих экскурсий он смотрел на меня, не задавая вопросов и никак не реагируя на мои комментарии.

Наконец, мне это стало надоедать, и на четвертый день я ему сказала, когда все разошлись, а он продолжал стоять возле меня:

- У вас какие-то вопросы?

Он смущенно улыбнулся, и надо отметить, улыбка у него была приятная.

- Да, у меня есть вопрос, который я никак не решусь задать: можно вас повидать после работы? - Он говорил с отчетливым американским произношением.

Поверьте, такого рода предложения я получала постоянно, как, впрочем, и другие женщины-экскурсоводы. Более чем понятно: все эти джентльмены, будь то американцы, южноафриканцы или горношотландцы, оказавшись вдали от жен, ищут развлечений в самой их простой форме (скажем так). Лично мне это никогда не казалось привлекательным, хотя некоторые мои коллеги... Впрочем, не о них речь. Так вот, в тот раз я согласилась - можно сказать, неожиданно для себя.

Почему я приняла его приглашение? До сих пор не знаю, как ответить. Да, было что-то подкупающее в его улыбке, и в том, как он ходил за мной, и смотрел застенчивым взглядом, а не пожирал глазами все то, что от подбородка книзу, как это делали иные экскурсанты мужского пола. Так что, возможно, это сыграло какую-то роль. Но скорей всего...

Да что говорить! Конечно, если бы не разрыв с Лобовым, то никакого американца не могло быть и близко. Но так получилось, что за месяц, примерно, до встречи с Ричардом мне стало совершенно ясно: дальше так продолжаться не может, наша связь с Лобовым зашла в тупик. Мы должны были или жениться, или расстаться, но этот лопух никак не мог решиться уйти от мамы. Она, видите ли, вырастила его одна, всем на свете пожертвовала ради него, как же он теперь оставит ее в старости? Это было особенно горько выслушивать, потому что у меня тоже одинокая больная мама, и получается: он хороший сын, а я никудышняя дочь, так что ли? А моя мама не то чтобы препятствовать моему браку - она спит и видит, как, наконец, я обзаведусь нормальной семьей, а она внуками.

Стенания Лобова я выслушивала три года и в конце концов почувствовала, что все, больше не могу, он начинает вызывать у меня раздражение. После очередной ссоры и очередного примирения я предъявила ему ультиматум. Он опять завел свою песню: пойми, прости, потерпи, подождем еще, может, как-то само собой решится... Это, наверное, намек на то, что нужно дождаться маминой смерти. В общем, я сказала, что хватит, все, и выставила его за дверь.

Рассказывать об этом теперь просто - «выставила за дверь», а тогда было совсем не просто... Я ревела чуть ли ночи напролет, мама сидела рядом, гладила по спине и ничего не спрашивала. Утром я мылась, влезала в платье и с красными глазами шла на работу - водить шотландских африканцев по музейным залам.

Вот в это время и появился Ричард. Он встречал меня по вечерам возле музея, и мы шли обедать в ресторан, а потом гуляли по городу. Вел он себя просто и, вместе с тем, сдержанно. Он рассказывал, что живет в Хьюстоне, по профессии юрист, работает в нефтяной компании. В Россию приехал по делам, они здесь что-то делают с нефтью - то ли покупают, то ли добывают, то ли перевозят. С ним было спокойно, надежно, хотя скучновато: от культуры он был бесконечно далек - не только от русской, но от всякой. Про американское искусство я знала гораздо больше него. В наш музей он забрел случайно, но это был счастливый случай, добавлял он.

Также он рассказал, что был женат, но два года назад разошелся. По его словам, жена уже после женитьбы впала в радикальный феминизм. Конкретно это означало, что ко всем вопросам их жизни, включая чисто бытовые, она подходила с высоких идеологических позиций социального равноправия женщины. Например, выносить помойку, варить обед и стирать белье она принципиально отказывалась, поскольку это было, с ее точки зрения, исторически сложившимся институтом унижения женщины. В конце концов, она уехала в Сан-Франциско, чтобы там через поиск своего человеческого содержания утвердить свое женское достоинство. В обществе некоего молодого художника, как узнал Ричард позже... Рассказывал об этом он беззлобно, с легким юмором, что выгодно отличало его от большинства разведенцев, встречавшихся мне ранее.

Примерно через месяц он улетел. Из Америки часто звонил, прислал фотографии с видами Хьюстона и своего дома. Так продолжалось несколько месяцев. И вот однажды он позвонил, сказал, что на будущей неделе прилетит в Россию, и что ему необходимо со мной обсудить один очень важный вопрос. Я без труда догадалась, какой именно.

Мама вела себя мужественно. Как ей ни тяжко было оставаться одной, она советовала соглашаться. И не только потому, что вид двухэтажного дома с двумя гаражами производил на нее сильное впечатление. «Не забывай, что тебе скоро тридцать», - со значением говорила она.

Вот примерно так все это произошло, так семь лет назад я очутилась в Америке... по странному совпадению, день в день через год после того, как выставила Юрку Лобова за дверь.

Один мой знакомый говаривал, что никакой ностальгии на самом деле не существует, что это пугало, придуманное в КГБ. На основе собственного опыта могу заверить, что это не так: я лично страдаю постоянными приступами ностальгии, хотя и в необычной форме. Моя ностальгия носит, как сказал бы Лобов, негативный характер: она выражается не столько в тоске по стране рождения, сколько в отвращении к стране пребывания...

Началось это довольно скоро после моего вселения в дом с двумя гаражами. Прежде всего, сам этот дом показался мне неуютным, некрасивым и даже странным: слитые в одно огромное пространство кухня, столовая и гостиная, отсутствие прихожей, узкие окна, открывающиеся вверх, как в поезде. Предыдущая хозяйка дома, видимо, считала домашний уют инструментом порабощения женщины и все сделала для того, чтобы жилище вызывало желание скорей оказаться на природе. Не могу даже описать цвет ковров и стен, эту мебель, наверняка созданную мизантропом, ненавидящим человеческое тело, эти картины, изображающие почему-то тычинки и пестики, увеличенные до размеров медведя... Правда, Ричард легко согласился на полную замену обстановки и перекраску стен, предоставив мне свободу выбора, но тут выяснилось, что мои возможности что-нибудь сделать очень ограничены.

Дело в том, что дом наш находится в пригороде, далеко от центра, больших магазинов и всякой коммерческой жизни, кроме разве что супермаркета и Мак-Дональдса. Поблизости нет никакого общественного транспорта, единственный способ попасть куда-нибудь - на своей машине. У нас их было две, но что толку - я не умела водить!

Вообще, самым большим открытием первых месяцев моей заграничной жизни было то, что я, оказывается, очень мало о ней знаю. Странно, я ведь постоянно общалась с иностранцами, читала современных западных авторов, смотрела фильмы, наконец, сама бывала за границей, в частности, в Америке. Но одно дело - покататься по стране в качестве туриста, а другое дело - жить здесь.

И не то чтобы благополучие этой жизни оказалось фуфлом - как раз материальная сторона очень высока, не перестаю удивляться по сей день. В понятие нормальной жизни людей среднего класса, то есть большинства американцев, входит и собственный дом в пригороде, и две машины, и обучение детей в университете, и отпуск на океане, и сбережения на старость. Это у людей среднего достатка, как я сказала, а у Ричарда доход намного превышал средний, так что нам практически все было доступно. Дело совсем в другом: в какой-то невыносимой скуке, однообразии этой жизни, лишенной всяких открытий, всяких новостей, кроме спортивных и политических. Люди сознательно стремятся к такому образу жизни, это и считается высшим благом: налаженная жизнь без каких-либо неожиданностей. Как реклама гостиницы: лучший сюрприз - отсутствие сюрпризов! Интересы крайне ограничены. Именно это мы называем бездуховностью. Искусства просто не существует: я никогда не слышала от знакомых Ричарда, всех этих юристов, финансистов и директоров корпораций, ни о прочитанной книге, ни о театре, ни о выставке живописи. Собираясь у кого-нибудь дома на «парти», они стоят небольшими группками с бумажными тарелочками в руках, едят курицу с салатом, пьют вино или пиво и говорят - мужчины о спорте и курсе акций, женщины о новой мебели. Даже о политике говорить не принято: можно невзначай обидеть собеседника, голосующего за другую партию.

Однажды у себя дома на правах хозяйки я заговорила о русском изобразительном искусстве. Выяснилось, что ни один из наших гостей (а их было не меньше дюжины) никогда в жизни не слыхал таких имен, как Репин, Крамской, Левитан. На мой вопрос, может ли кто-нибудь назвать хоть одного русского художника, нашелся один эрудит. После некоторого раздумья он сказал: «Шагал».

Ох, уж эти «парти»! Существуют они вовсе не для удовольствия, а просто потому, что «так надо». Два раза в год неписаный закон обязывает устроить вечер с едой и вином: один раз для сослуживцев, другой раз для соседей. Кроме того, раз в год следует явиться на «фэмили реюнион», то есть на сбор всех родственников.

Кстати, родственники мужа приняли меня весьма благосклонно, и мужчины, и женщины, всячески выражали мне свою расположенность, и никакого там презрения или пренебрежения к русским я ни разу не почувствовала. Россия для них - далекая, экзотическая, симпатичная, в общем, страна, о которой они, на самом деле, ничего не знают, кроме каких-то ходячих банальностей, вроде того, что русские пьют стаканами водку, любят страдать и пляшут на корточках. Не знают и знать не хотят, как, впрочем, и о других далеких симпатичных странах - о каком-нибудь Таиланде или Исландии. Им это просто до фени, как выразился бы Лобов. И эта их безразличная симпатия обиднее любой антипатии.

Но самым невыносимым было, когда они из приличия стремились говорить со мной о России. В обязательном порядке, все как один, они были в восторге от «Доктора Живаго» (фильма, конечно) и Горбачева, которому, по их мнению, все должны быть благодарны за свободу и демократию.

Кстати, однажды я случайно оказалась на выступлении Горбачева в Кеннеди-центре в Вашингтоне. Зал был полон, хотя входной билет стоил пятьдесят долларов. Представлял его аудитории какой-то важный деятель - бывший государственный секретарь, кажется. Он сказал: «Перед вами человек, сделавший современную историю и вписавший в нее свое имя»... что-то в таком роде. Публика балдела от сознания, что видит это историческое явление, так сказать, в натуре. А само оно, явление, «гыкая» и путаясь в падежах, пороло какую-то банальность, которую его переводчик (вот кто действительно чудотворец!) на глазах превращал в отполированные английские фразы, полные если не значения, то значительности.

Я пыталась объяснить это знакомым американцам, но они только вежливо улыбались, полагая, видимо, что у меня какие-то личные счеты с бывшим президентом. Не мог понять меня и мой муж.

Он вообще не понимал меня ни в чем, хотя по всем общепринятым меркам должен считаться хорошим мужем: заботливый, обходительный, в меру щедрый. Я не любительница рассказывать об интимной стороне супружеских отношений, но для полноты картины, что ли, скажу, что и здесь он был вполне на уровне (на среднем уровне). А главное - проявлял и здесь умеренность и деликатность. Женщины меня поймут.

Тяжелые испытания для наших отношений начались, когда на свет появился сын.

Произошло это через год после моего прибытия в Америку. Началось с того, что муж предложил назвать его Джорджем - в память об отце. Я сказала, что мой сын должен носить русское имя. Но Ричард уперся насмерть. Дело принимало крутой оборот, как вдруг я сообразила, что Джордж по-русски - Георгий, то есть то же самое, что Юрий. Тогда я согласилась.

Настороженно отнесся муж и к моим стараниям привить Юрке русский язык. В принципе, он был не против, но опасался, что мальчик по-английски заговорит с акцентом, и в школе над ним будут смеяться. Ну, и по другим поводам... Я хотела, чтобы ребенок меньше времени проводил у телевизора, а больше читал. Муж считал, что без телевидения он не будет приобщен к массовой детской культуре и будет, не дай Бог, отличаться от сверстников. Я хотела, чтобы Юрка играл на рояле, Ричард называл это «сисси стаф», то есть «девчачья ерунда», и хотел, чтобы он играл в бейсбол. Разногласия возникали даже из-за того, как я одеваю мальчика: в понимании моего мужа главным критерием здесь было не отличаться от других. В одежде и во всем остальном...

Где этот прославленный американский индивидуализм? Больших конформистов, чем здесь, представить невозможно!

В общем, когда я встретила Нину, я потянулась к ней душой, как говорится, потому что она могла понять хотя бы, о чем я толкую. Познакомились мы случайно, в приемной у детского врача. Она назвала в регистратуре свою фамилию - Мак-Миллан - и я сразу услышала русский акцент. Заговорила с ней по-русски, она прямо обалдела от неожиданности.

К тому времени она жила в Америке уже лет пять, родила двух детей. Замуж за американца она вышла через бракопосредническое бюро, мужа, так сказать, в живом виде, увидела уже в хьюстонском аэропорту. Своей новой жизнью была в целом довольна, хотя жаловалась на однообразие, которое, впрочем, пыталась, как умела, преодолеть... Во всяком случае, обратно в Мурманск ее не тянуло.

Мы встречались довольно часто,  ездили друг к другу в гости, пока мужья на работе, или вместе гуляли с детьми в парке, или ходили по магазинам (самый популярный вид развлечений у американских женщин). К тому времени я уже научилась водить машину и получила права.

…На следующий день после разговора с Ниной меня снова отвели в комнату свиданий. На этот раз я нашла там своего адвоката мистера Лифшица. Наверное, он хороший адвокат, поскольку добился для меня сравнительно благоприятного приговора: ведь я могла получить по этой статье и пять, и больше... Но его нудная осторожность и педантизм сильно действуют на нервы.

В этот раз он объявил, что хочет обсудить со мной «дальнейшие процессуальные действия».

- Ладно, но сначала скажите, как насчет свиданий с сыном? Вы обещали...

- Я работаю над этим. Видите ли, это не простой вопрос. Конечно, вы имеете право, которого вас никто не лишил, но беда в том, что приговор содержит такие формулировки, которые дают возможность адвокатам вашего мужа...

- Вы мне говорили это много раз, - перебила я его. - Скажите конкретно, смогу я его увидеть?

Он слегка поморщился - наверное, от моей бестактности. Или бестолковости.

- Я над этим работаю, миссис Этвуд, и не могу предугадать, каков будет результат. Противная сторона категорически возражает, ссылаясь на формулировки приговора. Ваш муж не хочет, чтобы сын встречался с вами, пока вы в тюрьме. Поэтому я и повторяю, что нам необходимо обжаловать приговор. Я не надеюсь, откровенно говоря, что там сократят тюремный срок: по такой статье всего один год... сами понимаете... Но что я попытаюсь добиться - это изменить мотивировочную часть, где плохо сказано о вашем отношении к сыну; я уже говорил, это сделало бы возможным свидания с ним, а также помогло бы в гражданском процессе, если мистер Этвуд попытается лишить вас родительских прав.

- Да, я понимаю, мы говорили об этом много раз. Я согласна, давайте обжаловать. - Я уже с трудом сдерживала раздражение. Ну и зануда!..

- Совершенно верно, мы с вами это уже обсуждали. Теперь мне нужно ваше формально выраженное одобрение.

- Для чего?

- Ну, чтобы действовать дальше. А также для того, чтобы моя фирма могла выставить вам счет.

- Счет? Из каких же денег я буду платить?

Теперь удивился он:

- Из своих, разумеется. Ведь половина всего, чем владеет ваш муж, принадлежит вам. Вы абсолютно платежеспособны, миссис Этвуд.

Мы долго возились с какими-то бумагами: он объяснял мне их содержание, а я подписывала. В конце он мне сказал:

- Надеюсь, вы понимаете меня правильно? Я не утверждаю категорически, что ваш муж будет отнимать у вас ребенка. Но мы должны быть к этому готовы. Понимаете?

Он уложил бумаги в свой огромный темно-вишневый портфель.

- Ну вот, кажется, все. Если у вас нет ко мне вопросов...

У меня был вопрос. Он давно, с самого момента ареста мучил меня, и я наконец решилась спросить:

- Мистер Лифшиц, известно ли вам... то есть, может быть, вы догадываетесь... Я никак не соображу, каким образом о моих планах узнал Ричард... мой муж? Мне это покоя не дает.

Он пристально посмотрел на меня, словно взвешивая, стоит ли объяснять. Так мне показалось. После довольно долгой паузы он отвел глаза и проговорил унылым голосом:

- В этом деле много неясного... Действительно, как обо всем проведал мистер Этвуд? Ведь он явно был заранее подготовлен, вы правы. С чего он стал следить за вами? Мы можем только строить догадки, причем мои догадки, как говорится, не лучше ваших...

Жесткий матрац на тюремной койке саднит спину и бока, но не сплю я все же не из-за матраца, а из-за мучительных вопросов. Как он узнал о моих планах? В чем я ошиблась? И главное: что теперь будет? И еще: допустим, Лифшиц добьется для меня свидания с Юркой, но хочу ли я, чтобы он увидел меня в тюрьме? Может быть, лучше пусть думает, что я в России? Нина обещала внушить ему такую мысль.

Несомненно, Нина - единственный человек, на кого в моем положении можно рассчитывать. Так сложилась моя американская жизнь, что все, с кем я здесь познакомилась, были родственники или друзья Ричарда. Я как-то пыталась завести знакомства в эмигрантском кругу, но из этого ничего не вышло. Бывшие россияне оказались очень уж бывшими. Они только говорили по-русски (причем совершенно ужасно, вставляя повсюду английские слова), а думали по-американски. Со своими детьми они говорят по-английски, а Америку называют «наша страна». Я этого принять не могу...

Может быть, дело в том, что они евреи. Только не подумайте, что я против евреев или что-нибудь такое... Я против них ничего не имею, люди как люди, одни хорошие, другие не очень... В музее, и раньше в институте у меня близкие подруги были. Но все же их отношение к России не совсем такое, как у меня или у той же Нины, вот в чем дело.

В общем, так или иначе, но когда примерно год назад у меня стали возникать разные мысли о том, как изменить мое положение, и мне понадобилась помощь, Нина была единственным человеком, с кем я могла говорить. К этому моменту стали ясны две вещи: жить дольше в Америке я не могу, просто не могу, это первое, а второе, что Ричард ни при каких обстоятельствах не отпустит Юрку со мною в Россию. Он даже не разрешил мне взять его с собой в тот единственный раз, когда я ездила проведать маму. Юрке было тогда два года, мама так хотела его повидать... Нет, не позволил! И прямо сказал, почему: я, сказал, боюсь, что вы там останетесь навсегда.

Вот так и получилось, что мама, которая так мечтала о внуках, знакома с Юркой только по фотографиям. О ее приезде к нам врачи и слышать не хотят: длинный перелет просто доконал бы ее. Я часто говорю с ней по телефону, и фотографии слала, и видеофильмы. И кассетник ей подарила, чтобы могла Юрку видеть во всей красе. Конечно, деньгами ей помогала, на ее пенсию прожить невозможно, известно, какие там пенсии.

Наши телефонные разговоры длились часами, счета приходили астрономические, но Ричард переносил их мужественно, считая видимо, что это до какой-то степени альтернатива моей поездки в Россию. Я обсуждала с ней мельчайшие детали нашей жизни, а уж что касается Юрки... Как поел, как спал, как покакал, извините... Мои жалобы на тупость здешней жизни она выслушивала, но не поддерживала. Я знаю ее философию: ничто на свете не совершенно, и если ты получаешь что-то очень важное, то на остальное можно не обращать внимания. Таким самым важным по ее мнению была моя семья - муж и сын. И обеспеченная жизнь. А то, что я обалдеваю постепенно и превращаюсь в suburban wife, - это она понять не в силах... В ответ на мои рассказы она рассказала о себе: о болезнях, о врачах, о нужде, о знакомых - кто навестил, а кто не показывается. А не так давно сообщила такую новость: к ней стал захаживать Лобов. У него несчастье - умерла мать. Про меня расспрашивает, Юркины фотографии разглядывает, интересуется... Однажды, говорит мама, заплакал и сказал: «Испортил я себе жизнь, Анна Дмитриевна». Как трогательно... Лопух...

Да, мама не в силах понять всю унизительность моего положения: вроде бы живу в самой свободной, как считается, стране, а не могу распоряжаться собой и своим шестилетним сыном. Да и все остальное... В общем, постепенно мне это здорово стало действовать на нервы: что я - раба им?

Прежде всего, я решила сходить к юристу и выяснить, на что я все-таки имею право? И как далеко простирается власть мужа надо мной и сыном?

Отыскать адвоката в Америке совсем не проблема, их повсюду, как собак нерезаных. Проблема была в том, как удержать этот контакт в секрете от Ричарда. Ведь как бы я ни заплатила - чеком или кредитной картой - счет в конце месяца попадет к мужу, и он обязательно поинтересуется, зачем мне понадобился юрист. Тут меня выручила Нина. Она согласилась заплатить адвокату своим чеком. Она была уверена, что ее муж не обратит на это внимание: Нина в тот месяц часто ходила с дочкой по врачам и платила им чеками. Ну, будет среди них еще одна еврейская фамилия - кто обратит внимание?

Этого Лифшица я выбрала наугад, по телефонной книге. Он оказался толковым юристом, хотя и несколько нудным. Ко мне он отнесся с особым участием, поскольку его бабушка «тоже русская, из Гродно-губерни». Он изучил мой брачный контракт и объявил, что, согласно документу, я не имею права вывозить за пределы Соединенных Штатов детей от брака с мистером Этвудом без специального согласия последнего. Ну, а если все-таки это произойдет, спросила я, озлившись в конец. Тогда, сказал он, мой поступок будет считаться уголовным преступлением, именуемым kidnapping, то есть похищение. Это уже не брачный договор, а федеральный закон, и тут речь идет о тюрьме. Пять лет, а то и больше.

Не помню, как я добралась домой, так я была поражена. И взбешена. Ничего себе «свобода перемещения» - нельзя поехать домой с собственным сыном!.. Конечно, семь лет назад я подписала брачный контракт. Но разве я понимала до конца, о чем речь? Ричард просто подловил меня. «Подпиши, дорогая, здесь... и здесь, пожалуйста». Тоже хорош!

По дороге мне нужно было заехать за Юркой в детский сад. Воспитательница, мисс Линси, увидев меня, просто испугалась. «Cathie! Are you O.K.?» Хорошо, что Ричард в тот вечер пришел поздно. Я успела обдумать все и, приняв решение, немного успокоилась. В общем, я решила пойти на риск. Не могла я себе представить, что меня обвинят в похищении собственного сына и посадят в тюрьму. Этого не может быть, это полный абсурд, убеждала я себя.  

Почему я пошла на риск, чего хотела? Ну, коротко говоря, хотела жить в своей стране, среди понятных мне людей, таких же, как я, как бы там несовершенны они ни были. (Между прочим, ничем не хуже разных других.) И пусть мой сын будет одним из них. Из нас. Пусть английский для него будет иностранным. И чтобы мне снова видеться с друзьями и говорить с ними по-русски на интересные мне темы. И чтобы меня называли снова Катей, Екатериной, а не Cathie.

А Ричард... Это чушь, то, что говорил его адвокат в суде, будто я хочу лишить его сына и тому подобное... Пусть приезжает к нам в Россию сколько хочет. Я понимаю, что он отец, и вполне уважаю его чувства. Но пусть и он считается со мною! Да, я пошла на хитрость, пыталась уехать с сыном без его согласия. Но ведь это он создал безвыходную для меня ситуацию, подсунув мне такой брачный контракт. Как можно теперь изображать себя жертвой?! Надо сказать, Лифшиц сумел все это изложить в суде, поэтому судья и назначил такое мягкое наказание - один год.

Боже мой, целый год...

Свой отъезд я готовила два месяца - в полной тайне от всех. Посвящена была только Нина, она помогала мне во всем. Прежде всего, она расплачивалась за меня, где можно, чтобы мои траты не привлекли внимание мужа. Я рассчитывала сделать наш отъезд спокойным - без тяжелых объяснений, без драматических сцен, без надрывных расставаний. Я позвонила бы ему уже из самолета и спокойно бы все сказала. Так, мол, и так, если хочешь повидать сына, приезжай в Россию. В конце концов, почему он должен жить в Америке?

Но вышло иначе...

День нашего отъезда помню до мельчайших подробностей. Накануне я приняла порцию снотворного, но спала плохо, мучили какие-то странные сны... Как после этого не верить в предчувствия?

Утром за завтраком Ричард был молчалив и озабочен. Я вглядывалась в его лицо: неужели что-то подозревает? Или у меня нервы сдают? В дверях, как всегда, чмокнул меня в подбородок и назвал «honey». Нет, пожалуй, показалось.

Не успел Ричард отъехать от дома, Нина уже звонила в дверь. Чемоданы были подготовлены, и мы принялись паковать вещи в четыре руки.

Проснулся Юрка.

- Мам, мы в садик сегодня не пойдем?

- Нет, мы сегодня отправляемся в путешествие на самолете. К бабе Ане.

- На самолете? Это airplane? Большой или маленький?

- Очень большой. Давай одеваться. Быстро, раз-два!..

- А папа с нами полетит на самолете?

Да, с этим будет нелегко. Его привязанность к отцу доставит мне еще много трудностей. Он привык ко всем этим играм - к электронным, к бейсболу, воздушных змеев запускать...

- Конечно, папа тоже полетит. Только позже, через некоторое время, он сейчас занят на работе. А ты одевайся, хватит болтать. Покажи тете Нине, какой ты взрослый. Ну, живо!

Я оставила его с Ниной и помчалась заканчивать свои дела. Свою американскую жизнь, так сказать... Нужно было переговорить с мисс Линси в детском саду, остановить свое членство в теннисном клубе, проститься кое с кем - в первую очередь с отцом Георгием из местной православной церкви: он очень поддерживал меня, когда становилось невмоготу... Ну, и в банк, конечно. Мне тут хочется подчеркнуть, что, кроме денег из банка и своей одежды, я ничего не взяла, хотя имела право на часть сбережений и имущества: я не хотела, чтобы у кого-нибудь была возможность сказать «обобрала и сбежала». После того, как я отдала Нине долги, у меня осталась пара тысяч, не больше.

Самолет наш отбывал в пять с минутами. Мы закончили паковать вещи. Я рассчитывала, что обойдусь двумя чемоданами, но едва влезло в четыре. В два часа мы попытались поесть, но аппетита не было, очень нервничали. В половине третьего я вызвала такси.

Нина обнимала меня и рыдала, как над покойником. Когда мы уже вытаскивали чемоданы на улицу, она вдруг сказала:

- Может, не стоит, а? Там ведь сейчас плохо. Мои вон в Мурманске очень жалуются…

- Ладно, как-нибудь не пропадем. На первое время нам хватит, а там посмотрим...

Машина подкатила вовремя. Таксист, как назло, попался разговорчивый, а мне меньше всего в данный момент нужны были светские беседы. Сначала о погоде, потом о состоянии дорог, еще о чем-то, а услышав, что я с сыном переговариваюсь по-русски, вдруг сам перешел на русский язык. Надо сказать, несмотря на свои волнения, я сильно удивилась: не каждый день в Америке встретишь чернокожего таксиста, говорящего по-русски...

С готовностью рассказал свою историю. Он из какой-то не быстро развивающейся африканской страны. Учился в свое время в институте Лумумбы в Москве. Чему-то там выучился, но назад в Африку не поехал, а женился на русской девушке Лене с двумя сыновьями. Пытался заниматься бизнесом, но дела не пошли. «Мафия не пустила», пояснил он. Довольно скоро Ленины сыновья подросли, стали называть его «черножопым» и гнать вон из дому. Он попытался вернуться в медленно развивающуюся африканскую страну, но там началась гражданская война, его родственников перерезали, и он получил статус политического беженца. Америка ему не нравится: с местными черными он общего языка не находит, а белые девушки встречаться с ним не хотят. В общем, он скучает по России, хотя зарабатывать на жизнь проще здесь.

Я выслушивала его жалобы, а у самой перед глазами стояло хмурое лицо Ричарда - таким, как сегодня утром, он бывает редко.

Без пяти четыре мы подкатили к входу в аэропорт. Ну, будь, что будет...

Очередь была длинная, но двигалась быстро. Я сдала свои огромные чемоданы в багаж и не спеша дошла до ворот Си-12. Вскоре началась посадка. «Пассажиры с детьми приглашаются на борт». Я оглянулась, как мне думалось, в последний раз на Америку и прожитые здесь семь лет. Нельзя сказать, чтобы я жалела об этих годах или считала их потерянными. Одно то, что я приобрела сына... Но уезжала я с радостью, вот что хорошо помню.

С билетами в одной руке, с Юрой в другой и с сумкой через плечо я подошла к трапу. Проводница внимательно осмотрела мой билет и, ни к кому конкретно не обращаясь, громко сказала: «Миссис Этвуд с сыном Джорджем. Билеты до Москвы». Буквально в ту же секунду передо мной вырос человек в сером костюме.

- Я из федерального бюро расследований, - он показал мне жетон с гербом. - Пожалуйста, миссис Этвуд, отойдем со мной в сторону.

Я начала возражать, понесла что-то несуразное, говорила, что это ошибка, за которую он ответит, но неожиданно увидела в десяти шагах от себя Ричарда, вернее, его глаза. И поняла, что это все...

…Головная боль не прекращалась вторые сутки. Еле допросилась аспирина, но лекарство не помогло. Настаивала, чтобы отвели к врачу, однако надзирательница реагировала как-то неопределенно. Когда она опять заглянула в камеру, я решила, что это насчет врача, но она пригласила меня в комнату свиданий: «Мистер Этвуд хочет вас видеть».

Я подумала, что она оговорилась, просто по ошибке назвала мою фамилию. Но она поглядела в листок и уверенно подтвердила:

- Все так: мистер Ричард Этвуд.

Это еще что значит? О чем нам говорить после всего, что произошло? Моей первой реакцией было отказаться от свидания, я имею такое право. Пусть общается с моим адвокатом. Но в следующий момент я подумала, что не стоит в моем положении лезть в бутылку. Юра-то в его распоряжении...

Я спустилась с койки, надела тапочки. Мне хотелось быстро пройти мимо зеркала, но не удержалась и взглянула. То, что я там увидела, было страшней, чем можно было ожидать. Я попыталась причесаться, но потом подумала: черт с ним, пусть видит! Сам ведь довел...

Я вошла в помещение для свиданий и, не поздоровавшись, села на свое место. Он тоже молчал, изредка поглядывая на меня. Так продолжалось довольно долго. Наконец, не выдержав молчания, я спросила:

- Зачем ты пришел?

Он пожал плечами:

- Well... У нас с тобой общий ребенок. Надо как-то договариваться.

- Пусть адвокаты договариваются.

- Это никуда не уйдет. Если мы не сможем договориться, тогда пусть адвокаты...

Я подумала, что здесь есть для меня что-то положительное. Ведь если бы он хотел отнять ребенка, то вряд ли пришел о чем-то договариваться.

- Есть несколько вопросов, которые должны быть решены. - Он явно вошел в заранее подготовленную колею. - Во-первых, насчет свиданий с Джорджем. Он уже достаточно большой, чтобы понимать, что это тюрьма. Как мы должны ему объяснить подобную ситуацию? Я бы предложил сказать правду... насколько он в состоянии усвоить.

Я промолчала - просто не знала, что сказать.

- Дальше: что будет через год, когда ты освободишься? Как ты представляешь себе нашу... твою жизнь?

И на этот вопрос у меня не было ответа. Единственное, что я ему сказала:

- Имей в виду одно: от ребенка я не откажусь ни за что! Он будет со мной... пока я жива!

- Разумеется. Я не собираюсь отнимать у тебя Джорджа. Но и ты не должна его отнимать у меня. Я имею в виду, увозить в Россию.

- Съездить к бабушке - это не значит отнимать!

- Да брось ты! - он с безнадежным видом махнул рукой. - Я прекрасно знаю, что ты не собиралась возвращаться.

- И что из того? - я почувствовала, что теряю контроль над собой. - Почему ты считаешь, что я обязана жить в Америке? Я раба твоя, что ли?

Он старался сохранять спокойствие.

- Жить в Америке ты не обязана, но увозить Джорджа не имеешь права. У нас с тобой договор и, кроме того, федеральный закон...

- Да плевать мне на договор! Ты мне подсунул этот проклятый договор! Ты меня обманул.

- Это не правда! - заорал он. Вообще-то он редко выходит из себя. - Тебя никто не обманывал! Мы вместе прочли текст, пункт за пунктом. Если что было непонятно, я объяснял. Ты прекрасно знала, что увозить ребенка нельзя. Как тебе не стыдно говорить такое?!

- Мне стыдно? - от такой наглости у меня в глазах потемнело. - Ты засадил меня в тюрьму, и мне стыдно?! Я семь лет жила твоей жизнью, меня уже тошнит от всех этих «партис», от этих самодовольных «экзекьютивс», от бейсбола, от твоих друзей, которые говорят только о спорте... И ты же еще засадил меня в тюрьму. Зачем ты это сделал?

- Прекратите крик! Что здесь происходит? - услышала я над ухом. Надзирательница трясла меня за плечо. В дверях появился огромного роста негр в униформе с полицейской дубинкой в руках. Выглядел он грозно, но говорил тихим, даже деликатным голосом:

- Позвольте напомнить, что во время свидания нельзя повышать голос и шуметь. Запрещается правилами внутреннего распорядка. В противном случае администрация имеет право прервать свидание досрочно.

Ричард заверил, что так получилось случайно, мы оба весьма сожалеем, и теперь все будет о’кей согласно правилам внутреннего распорядка. Тюремщики удалились.

Мы долго молчали, потом Ричард вздохнул и проговорил тихо, как бы обращаясь к самому себе:

- Все это не так. Я вовсе не хочу, чтобы ты сидела в тюрьме. Но какой у меня был выход? Когда я узнал, что ты готовишь побег, что я мог сделать? Отменить билеты? Но через пару дней ты купила бы другие - так, чтобы я не узнал... Поверь, я думал день и ночь, советовался с адвокатом. И пришел к выводу, что самое правильное при этих обстоятельствах - сообщить в ФБР о готовящемся похищении. Это даст мне хоть какие-то гарантии, что в будущем...

- А почему ты вдруг начал за мною следить?

Он несколько замялся.

- Это особая история. Впрочем, рано или поздно ты узнаешь... Мак-Милланы... у них там семейное происшествие. Коротко говоря, Стив однажды заехал домой в середине дня и застал свою супругу на брачном ложе в объятиях некоего водопроводчика. Или электрика, точно не помню. Стив просто озверел. Поначалу он решил не только развестись, но и лишить Нину родительских прав - за беспутное поведение, такое возможно. Он стал проверять все стороны ее жизни и вдруг установил, что недавно она купила на кредитную карточку два билета в Москву. Каково же было его удивление, когда выяснилось, что билеты эти на имя Кейти и Джорджа Этвуд. Они с адвокатом взяли Нину в оборот, угрожали лишить ее гражданства и выслать обратно в Россию, и она все про тебя рассказала. Правда, умоляла не сообщать мне. Но как Стив мог не сообщить - ведь в этом случае он был бы соучастником преступления! Похищение - федеральное преступление, тут шутки плохи. Вот он и позвонил мне.

Он еще что-то говорил, но я на время перестала что-либо воспринимать. Что же получается? Что выдала меня Нинка? Видимо, так. Представляю, что ей пришлось вынести, ее Стив - человек грубый. И все же... Могла же она сказать мне: так, мол, получилось, Стив знает, будь осторожна. А то я сама полезла в ловушку.

Увидев мою растерянность, Ричард перешел в наступление:

- Слушай, мы должны осознать факт: простого выхода из нашего положения нет. Ты не хочешь жить со мной в Америке - ладно, я готов на развод. Мне не привыкать. - Он усмехнулся. - Но как быть с Джорджем? Если бы это была не Россия... Извини, я хочу сказать, что если в условия нашего развода включить, допустим, пункт о том, что половину времени мальчик проводит в России, а половину в Америке, - то как я добьюсь его реализации? Здесь судебные власти безусловно потребуют выполнить соглашение, а в России? Нет, так рисковать я не могу.

По правде говоря, мне тоже не очень-то хотелось, чтобы Юрка половину времени проводил с отцом в Америке. Для детей здесь столько соблазнов...

- Что еще ты можешь предложить? Ты сам создал это положение, ты должен искать выход.

Ему явно были не по вкусу мои слова, но он предпочел пропустить их без ответа.

- В таких случаях нужно искать компромисс, то есть обе стороны должны идти на уступки. Если ты не хочешь жить со мной, я согласен после развода купить тебе дом здесь, в Хьюстоне, и платить тебе ежемесячно... ну, сколько договоримся. Ты будешь жить с Джорджем, а за мной остается право видеть его три раза в неделю. Совместное воспитание - есть такой правовой статус. Но без моего разрешения ты мальчика никуда увезти не можешь, иначе...

Он не договорил, но это была угроза, и меня от нее прямо передернуло.

- Что иначе? Ты опять отправишь меня в тюрьму? Или на электрический стул?

Он поморщился:

- Не говори глупости. Я тебе предлагаю реальный выход из положения.

- А я тебе говорю, что не хочу жить в Америке. Я хочу жить дома, в своей стране - разве это так много? Ты же из Америки никуда бы не уехал, ты мне много раз повторял, что нигде не смог бы жить. Почему ты не хочешь понять меня?

Он только пожал плечами:

- Кажется, ты не в состоянии трезво оценить ситуацию. Что ж, вернемся к этому через год. У тебя есть время, чтобы подумать.

Ни о каком сне и мечтать было нечего. Я крутилась на койке так, что моя соседка, толстая молодая негритянка, в конце концов не выдержала:

- Эй ты, тише там! Не у тебя одной проблемы.

Целый год вычеркивается из жизни! Пусть, но в Америке я все равно жить не буду. Я должна вернуться в Россию, и обязательно с Юрой!

Я слезла с койки и стала колотить в дверь с такой силой, что моя соседка испугалась:

- Ты что? Ведь ночь!

Пришла надзирательница.

- Мне необходимо позвонить по телефону. Немедленно! Это чрезвычайный случай.

- Ночью не полагается. - Говорила она не так уж категорично, и я начала требовать с еще большей настойчивостью. Я еще раньше приметила эту надзирательницу - у нее было неуместное для такой профессии доброе лицо.

- Да не могу я, поверьте. Правила такие.

- Позовите сюда главного! - я повысила голос. - Это чрезвычайные обстоятельства. Я имею право.

- Ну ладно, - поддалась она. - Позову начальника смены.

Тут неожиданно вмешалась моя соседка по камере:

- Да брось ты, Бренда. Отведи ее к телефону. Чего ты будешь кого-то звать, ходить туда-сюда... Ведь поздно, ночь!

Надзирательница боязливо оглянулась по сторонам и буркнула:

- Ладно. Только тихо-тихо...

Номер своей телефонной карты я знала на память. Трубка долго потрескивала, пощелкивала, и вдруг сразу, без гудка знакомый до ужаса голос сказал: «Слушаю». Восьми лет как будто не было... Всего одно слово, и у меня что-то упало внутри и задрожали колени. Я еле выдавила из себя:

- Это я...

Он охнул и произнес что-то нечленораздельное. Потом перевел дух и спросил:

- Ты откуда?

- Откуда? Издалека... Я слышала, у тебя мама умерла. Я знаю, как тебе тяжело. Я хотела сказать, что сочувствую. И понимаю.

- Спасибо, Катя. Поверить невозможно. Неужели это ты? Как во сне...

- Правда? Знаешь, я все эти годы думала... Наверное, я была не права. Ну, ты понимаешь, о чем речь...

Он вздохнул и помолчал.

- Не стоит об этом... Далекое прошлое - что об этом говорить! Как ты живешь там?

- Слушай, мне очень некогда... то есть время ограничено, каждый момент могут прервать. Я хочу сказать, что через год я приеду в Россию. С сыном.

- А муж?

- Я разведусь. Через год, понимаешь?

Наступила длинная глухая пауза. И эта пауза... Что бы он ни сказал после этой паузы - ничего не имело значения: она была выразительнее любых слов. В течение этой паузы весь мой мир перевернулся и рассыпался...

- Как я могу знать, что со мной будет через год? - сказал он, наконец, упавшим голосом. - Катя, ты единственная женщина, которую я любил. Ты же сама знаешь. Но как я могу брать на себя такую ответственность? Да еще с ребенком... Честно говоря, я один-то еле перебиваюсь. Все катится под гору, жизнь прямо на глазах превращается черт знает во что...

Я перестала различать его слова, в глазах у меня помутилось, я почувствовала, что теряю сознание. Последнее, что я помню, - как попыталась положить трубку на место...

Очнулась я на своей койке в камере. Надо мной склонились два черных лица - моя соседка по камере и надзирательница Бренда.

- Как вы? Позвать врача?

- Нет-нет, врача не надо. - Я приподнялась. Голова кружилась, но я смогла сесть. - Все в порядке.

Они отошли, а я осталась со своими мыслями.

Теперь, оказывается, он не может брать на себя ответственность за ребенка. А раньше он не мог оставить маму... Какое малодушное существо, надо честно признать! Неужели все восемь лет я продолжала в глубине души на что-то надеяться?

Но сейчас дело не в нем. Как ни ужасны эти тюремные дни, но в конце концов они кончатся - и что дальше? Без Юрки я никуда не уеду, тут и говорить нечего. Можно надеяться, что по условиям развода я получу право хотя бы на какое-то время брать его в Россию. Но что я там буду делать? Как жить? Опять водить экскурсии? На это теперь не проживешь, судя по всему. Тем более с ребенком. Да и где жить? В маминой комнатенке втроем - это после двухэтажного дома? Как себя Юрка почувствует?

Почему же я не думала об этом, когда покупала билеты в Москву? На кого я рассчитывала? На Ричарда? На Лобова?

Кажется, я окончательно запуталась. Все, что мне остается: развестись и продолжать жить в Америке. Или вообще - попросить прощения у мужа и тихо доживать с ним свой век, навсегда забыв о поездке с сыном в Россию. Уверена, что он согласится восстановить семейную жизнь, он слишком рационален, чтобы дать волю своим обидам. Слишком американец.

Может быть, поэтому в конечном счете они всегда выигрывают...

Но тогда... Зачем тогда все это надо было затевать? Зачем я прошла через суд, тюрьму и бесконечные унижения, если все остается, как было, и я снова буду жить идиотской жизнью хозяйки четырех спален и двух гаражей?

   


Сопряжение
 К нашим зарубежным читателям
 Общество

Отзвук
 Злоба дня

Это мы
 Портреты

Обстоятельства
 Горожане

Обыкновения
 Нравы
 Даты

Здравствуйте!
 Медицина

Галерея
 Имена

Досуги
 Разное

Напоказ
 Творчество

Улыбка
 Юмор

Почитать
 Литература

Гласность
 Россия

В начале
 Основы всего

Татьяна
 Женские вопросы

Спорное
 Гипотезы

Так и есть
 Истинно

Добро пожаловать
 Собратья

Без преград
 Наши в Америке
 Наши в Ираиле

Диссонанс
 Несогласие

Иные
 Не мы
     
Распродажа культурных файлов FILE-SALE.RU. Новинки: