№14
    
 
 


Александр ЩЕРБАКОВ «В незримом мире сердца». Галина Щербакова. Любовь и судьба

 А.ЩЕРБАКОВ «В незримом мире сердца». Продолжение.

 А.ЩЕРБАКОВ «В незримом мире сердца». Продолжение-2.

 Александр ЩЕРБАКОВ «В незримом мире сердца». Продолжение-3

 А.ЩЕРБАКОВ «В незримом мире сердца». Продолжение-4

 А.ЩЕРБАКОВ «В незримом мире сердца». Продолжение-5

А.ЩЕРБАКОВ «В незримом мире сердца». Продолжение-6


Два месяца прошло, как не стало моего самого дорогого человека, моей Гали, в миру известной как писательница Галина Щербакова. И, может быть, уже стало позволительным, имея в виду нормы порядочности и Божьей морали, заговорить о тягостной истории, сопровождавшей уход из жизни этой самой светлой, помимо моей мамы, личности, встретившейся  на моем уже длинном пути.

Речь идет о тексте, сочиненном и распространенном в Интернете Екатериной Шпиллер, моей и Галиной дочерью, который начинается фразой: «Всегда проповедуя нравственность, Галина Щербакова вела бесстыдно безнравственную жизнь. Она могла талантливо придумывать красивые чувства в своих книгах, но в реальной жизни предпочитала их топтать». А заканчивается так: «А мама... Что ж, я понимаю, для мамы моё счастье, увы, хуже ножа острого». (Желающие прочитать сочинение легко могут найти его по названию «Мама, не читай»).

Нас всегда было двое – я и Галя. И какие бы трудности нам не встречались, мы их одолевали вместе. И вот впервые я оказался один – и перед трудностью, как мне теперь кажется, самой большой. Я обязан защитить от словесной скверны человека, который сам уже не в состоянии этого сделать. Но как? Опровергать, что он не вел «бесстыдно безнравственную жизнь»? Идиотизм. Или по пунктам – здесь неправда, вот здесь, и тут… Но тогда придется выдать текст не меньший, чем первоначальный. Но все еще хуже: я не в состоянии выйти и публично обличать автора во лжи (лжах) – это моя дочь.

Но есть Бог, есть! Впервые в жизни в, казалось бы, безвыходной ситуации на помощь ко мне пришла не Галя, а кто-то еще. Этим кем-то оказался наш сын.

И я вспомнил (а, вернее, никогда не забывал), как увидел его, почти двухлетнего, как он сразу обаял меня младенческим очарованием, и оно влилось в волшебную ауру его прекрасной мамы.

Александр Режабек написал эссе, которое вы при желании прочтете. Скажу одно: «защита Режабека» - проста, даже примитивна. Он рассказывает, как было на самом деле. Я не согласен с какими-то его оценками. Ну, и что? Может быть, прав он. Но, повторюсь, все так и было на самом деле. Свидетельствую.

Александр ЩЕРБАКОВ, муж Галины Щербаковой, главный редактор «Обывателя»


Другие публикации этого раздела

http://obivatel.com/artical/56.html

http://obivatel.com/artical/21.html

http://obivatel.com/artical/80.html

http://obivatel.com/artical/131.html

http://obivatel.com/artical/164.html

http://obivatel.com/artical/187.html

http://obivatel.com/artical/233.html

http://obivatel.com/artical/244.html

http://obivatel.com/artical/280.html

http://obivatel.com/artical/302.html

http://obivatel.com/artical/324.html

http://obivatel.com/artical/361.html

http://obivatel.com/artical/382.html 

   










Яндекс цитирования





       

А. Режабек
ОТЧЕГО УМЕРЛА МОЯ МАМА,
ГАЛИНА ЩЕРБАКОВА
Екатерина Шпиллер, не читай
 
Открытое письмо брата-алкоголика

 Дорогая Катя!

Я долго колебался, а стоит ли мне вообще как-то реагировать. Ну, написала моя сестренка некое произведение, так и бог с ней. Мне-то какое до этого дело? Написала - и написала себе. Мне ж ты, Катя, не позвонила и не сказала: "Саша, прочти". А уж о том, чтобы специально разыскивать этот шедевр в интернете, я и не думал, хотя, если бы его мне кто-нибудь распечатал и на блюдечке принес, может, и почитал бы.

   А впервые услышал я о нем от возмущенных родственников, но не от родителей. Однако, несмотря на бурную реакцию родни, не придал этой истории никакого значения. Отношения с папой и мамой ты, сестренка, испортила давно, и поэтому особого удивления я не испытал. Ведь все люди совершают глупости или маются дурью. Нечто подобное я подумал, Катя, и о тебе. Решил, что ты, может, в жарком Израиле, в котором ты живешь намного лет меньше меня и еще не привыкла, просто перегрелась на солнце и накропала на больную голову какую-нибудь глупую статейку, за которую будешь потом у мамы с папой просить прощения. И представляешь, Катюша, выкинул всю эту историю напрочь из головы. Но однажды позвонил маме, той самой Галине Щербаковой, и голос у нее был какой-то не такой. А она так разговаривает, только когда очень устает или больна. Естественно, я стал выяснять, что случилось, и снова услышал упоминание о твоей литературной деятельности в интернете. А больше всего меня поразило и заставило внимательнее отнестись к услышанной информации было то, что мама вовсе не возмущалась, Катя, тобой, а вдруг как-то нервно и всерьез начала убеждать меня ни в коем случае твое произведение не читать, и, главное, не пытаться тебя, сестричка, разыскать и вступать в разборки. Обрати внимание, Катя, на странность. Мама, которую ты на весь мир представила лицемерным чудовищем (впрочем, как и меня с батюшкой, эдаких членов банды), похоже, пыталась тебя от меня защитить, опасаясь, что как бы я, рассердившись, не зарезал тебя и не съел. Но меня просить настойчиво что-то не делать - это значит сто процентов нарваться на обратную реакцию. И, конечно же, я заинтересовался твоим творчеством. И чуть ни сел на задницу. Бог ты мой, оказалось, ты написала не статейку, а целую сагу о Форсайтах. Одно только озадачило. Я так и не сумел определить литературную форму твоего труда. Сага - все-таки не сага, биография - не биография, художественный роман - так и не роман, хроники - тоже не хроники и даже не хреники. И более того, каюсь, Катерина, одолел из твоего опуса только двадцать, может, чуть больше, страниц. И вовсе не из-за того, что ты не владеешь русским языком. А из-за содержания. Честно пытался, но не пошло дальше в горло, как последняя рюмка водки в рот алкоголику. Мне ли этого, как ты понимаешь, не знать. Что же касается самого труда, то в неведении о дальнейших перипетиях твоей горькой судьбы я не остался, и содержание следующих серий этого ужастика мне в подробностях, сопровождаемых ехидными смешками, было передано многочисленными знакомыми.

   Но и не дочитать твою исповедь мне показалось мало. Я, хуже того, не удосужился заглянуть и ни в один из многочисленных комментариев к ней, ни в положительный, ни в отрицательный, проявив таким образом неуважение к твоим читателям и почитателям. Хотя допускаю, что они - прекрасные люди и ни в чем предосудительном замечены не были. Уж точно не алкоголики, как я. И зря, наверно, не читал. Говорят, и в комментариях кипели страсти.

   Кстати, о них, мною непрочитанных. Меня ужасно развеселило, когда узнал от друзей, что ты, сестренка, вступила в перепалку с какой-то Марусенькой или Машенькой, думая, что под этим именем скрываюсь я. Должен тебя огорчить. Я - не та и не другая. Да и кем ты себя вообще вообразила, если подумала, что я буду от тебя, младшей сестры, скрываться под каким-то девчачьим псевдонимом?

   Но в итоге, как уже упоминалось, после разговора с мамой и знакомства с твоим, Катерина, трудом я впал в длительное раздумье по поводу того отвечать тебе публично, или нет. Особенно с учетом того, что мама, возможно, вспомнив одну известную поговорку, просила тебя не трогать. Но в итоге пришел к выводу, что выбора у меня, по-видимому, нет и надо отвечать, но, желая провести для начала рекогносцировку, я, если помнишь, вступил с тобой в короткую переписку. И написал тебе довольно нейтральное письмо с очевидным, по крайней мере, для меня намеком признать, что ты, Катя, немножко дура и совершила глупость. Мама тогда еще была жива, и, если бы ты по-человечески ответила, и я понял, что ты сожалеешь о том, что натворила, и готова попытаться загладить вину, я бы попытался помочь тебе хоть как-то наладить отношения с родителями. Но оказался наивен. Ответ я получил не от тебя, а от твоего нового мужа, которого я и в жизни-то никогда не видел. И в результате произошел некий обмен странноватыми по содержанию письмами по очереди то от него, то от тебя. Но, клянусь, Катя, я искренне пожалел, что он так быстро прекратился. Чтение писем от супругов Шпиллер было хорошим средством избавления от скуки. Особенно восхищали высокопарные и нравоучительные послания твоего благоверного, к которому я в общем-то за комментариями не обращался. Но он, а я его за это уважаю, как истинный джентльмен, видимо, не смог не встать на защиту интересов дамы сердца от ее непутевого братца-изувера. А твои нежные ручки поначалу, наверно, скрутил писчий спазм. Знаешь, бывает болезнь такая у машинисток, из-за которой они печатать не могут.

   В итоге, придя к выводу, что рассчитывать на возможность некоего теоретического компромисса в отношениях между родителями и тобой, Катя, невозможно (то, что ты написала или еще напишешь про меня, честно говоря, меня не волнует, буду только рад услышать новые о себе подробности), я, наконец, скрепя сердце, начал составлять свой вариант письма запорожских казаков турецкому султану. А ужасно не хотелось. Уж больно вся эта история выглядела недостойно и стыдно. Но не для мамы, сестричка. Для тебя, родная.

   С другой стороны, согласись, мое право на ответ совершенно законно. Меня все-таки против моей воли начали обсуждать на страницах интернета неизвестные мне люди, мнение которых я снова готов выслушать в дальнейшем при личной встрече, чтобы они могли поглядеть мне в мои серо-зеленые глаза и, сидя напротив, вслух повторить свое мнение обо мне и моей семье. А то ведь, наверно, как было обидно тебе, моей сестре, и твоим поклонникам, что ни один член нашей страшной и ужасной семьи не пожелал отреагировать. Но хватит уже. Это пока еще не сам ответ. Только присказка.

   Добавлю только одно. Ты, Катя, наверно, удивишься, а, может, даже обидишься, но самым сильным чувством, возникшим у меня во время чтения твоего труда, было недоумение. Я мог бы понять, если б ты попыталась написать чуть ироничный роман о подобной девочке, живущей в плену своих болезненных фантазий, с аналогичным сюжетом, и он мог бы стать бестселлером, но выдавать подобное за историю собственной жизни, не могло вызвать у меня ничего, кроме огорчения за свою сестру.

   Итак, я - тот таинственный монстр, который в ряду других обижал, унижал, не любил и бил Екатерину Шпиллер. Я - брат Александр, алкоголик. И этот брат тоже хочет высказать свою точку зрения. Но не думай, Катя, я вовсе не собираюсь, как ты, вероятно, предполагаешь, занудливо по пунктам опровергать написанное тобой. Я просто расскажу о себе, нашей семье и о своем детстве. А оно ведь и твое тоже. О детстве, каким его помню я. Ты ведь, как я понимаю, именно в нем видишь корень своих душевных проблем.

 

  А для начала замечу, что, наверно, в жизни многое пропустил и недопонял. Я-то, дурак, всегда считал, что рос в обыкновенной, чуть ли не заурядной и законопослушной семье интеллигентных и небогатых советских служащих (к тому моменту, когда мама стала известной писательницей, я уже был взрослым и самостоятельным), а в ней (семье), оказалось, творятся такие дела, просто не приведи господь. Но мне чувствовать себя чудовищем показалось забавным и даже комфортным, ведь не каждый может этим похвастаться. И теперь я иногда раздумываю, не повесить ли себе на стену портреты Чикатило или Полпота.

   Но давай по порядку и познакомься, Катя, с моей версией нашей с тобой жизни. Впрочем, заранее прошу извинить, что в отношении точных дат и мелких подробностей могу ошибиться, потому что уже и не помню. И не собираюсь, подобно тебе, не очень к месту заявлять, что веду чуть ли не с полугодовалого возраста дневник, и у меня все записано. Да и алкоголик я, не забывай.

   Где-то в середине пятидесятых годов сочетались законным браком раб божий Режабек Евгений Ярославович и раба божья Руденко Галина Николаевна. Он - то ли студент, то ли уже аспирант, изучающий философию, а она - студентка филологического факультета ростовского университета. А вовсе не челябинского педагогического института, который в маминых биографиях упоминается, как ее основное место учебы, потому что ни о какой карьере учителя мама сроду не помышляла. Но мужа перевели в Челябинск, и ради него она бросила университет и за неимением лучшего перевелась в местный пединститут. А плодом их любви стал я, Режабек Александр Евгеньевич, который не знал еще тогда, что ему предстоит стать монстром, хотя уже при рождении можно было распознать намеки. Моя голова оказалась при родах сплюснутой с одной стороны, в связи с чем меня показывали профессору, который таким пустяком, как выглядевшая, как прихлопнутая энциклопедией, голова заниматься не стал. Хотя, может, если бы стал и выпрямил мне череп, глядишь я бы и не стал монстром. А еще, когда я был младенцем, меня, подобно последнему герою романа "Сто лет одиночества", должны были на съемной квартире съесть крысы, но, видимо, побрезговали. Или помогло толченое стекло, которое мама сыпала в крысиные норы.

   Но в браке моих родителей что-то не сложилось, и они расстались. И было три человека, которые от этого только выиграли. Это твои папа с мамой и я. Потому что мама встретила другого человека, а именно, Александра Сергеевича Щербакова, и на всю жизнь полюбила его. А он ее. А такое счастье выпадает в жизни далеко не всем. Развод же четы Режабеков был банальной житейской историей, которая, в принципе, не стоила и выеденного яйца, если бы ты, Катя, в своих "исторических хрониках" не упомянула о том, что он происходил с привлечением парткома и еще каких-то общественных организаций. Видимо, желала подчеркнуть скандальность ситуации. Но ты, Катя, как известная всему миру интеллектуалка, целиком занятая исследованием высших материй, а не подробностями жизни никчемных людишек, упустила из виду некоторые детали истории собственной страны. Время-то было тогда советское. И естественно, что мальчику от философии, которая была исключительно марксистско-ленинистской, и девочке, учительнице в советской школе, бдительная общественность не могла не погрозить пальчиком и не сказать свое "ну-ну-ну" за то, что они так не по-коммунистически легкомысленно отнеслись к святости уз маленькой, но исключительно важной ячейки будущего общества всеобщего равенства. А противно и грустно в этой истории, скорее всего, было разводящимся и потому, что ошиблись в выборе друг друга, и потому, что были вынуждены выслушивать нравоучения старых пердунов. Но вендетта между теперь уж бывшими супругами не возникла, и никакой драмы в итоге не произошло. Обе стороны побухтели свое и покисли, но в окно, как в известном фильме "Вам и не снилось", никто не сиганул. А в итоге мама вышла замуж по любви за выпускника Уральского университета Александра Сергеевича Щербакова, но при этом из-за меня сохранила фамилию первого мужа (меня никогда формально не усыновляли). Но, с другой стороны, она же, когда начала писать, взяла себе литературный псевдоним уже по фамилии Александра Сергеевича, став в дальнейшем известной писательницей Галиной Щербаковой. И в результате после твоего, Катя, рождения сложилась странная семья, где два ее члена, я и мама, по паспорту были Режабеками, а два Щербаковыми, т. е. ты, Катя, и батюшка. Кстати, спасибо тебе, Екатерина, что позаботилась сообщить читателям, что я называю Александра Сергеевича батюшкой. Только ты забыла уточнить, что вообще-то до юношеского возраста я называл его папой, потому что таковым и считал, даже зная, что у меня другой биологический отец. А батюшкой он стал случайно. Мы вместе и, по-моему, даже при твоем участии по какому-то поводу хохмили, и я сказал Александру Сергеевичу, что папа - это чересчур банально, а ему подходит что-нибудь более оригинальное. От "тятеньки" мы отказались из-за явной слащавости слова, а вот "батюшка" звучало и солидно, и по-доброму. И, честно говоря, я даже не ожидал, что батюшка так батюшкой и останется. Хотя из-за этого я иногда попадал в дурацкие ситуации. Наверно, и батюшка тоже. До сих пор помню, как как-то в советские времена разговаривал с ним с работы по телефону, и какое любопытство и подозрение вызвало у сослуживцев обращение к таинственному собеседнику "батюшка". Уж не с попом ли говорил из больницы молодой комсомолец-доктор?

   А Режабек-старший, который ко всей этой истории перестал иметь какое-либо отношение, по жизни тоже оказался не промах и еще пару раз женился, в связи с чем у меня по отцу есть еще две сестры и брат. Правда, я их не знаю, хотя двоих видел.

   Кстати, регистрация брака твоих родителей, Катя, не обошлась без эксцессов. Видимо, сама судьба пыталась вмешаться, чтобы они не поженились, и на свет не появилась ты. Уже в те времена все было против тебя, Катя. Но виноват во всем был аккордеон. Я не имею представления, знаешь ли ты об этом, но батюшка в молодости хорошо играл на этом музыкальном инструменте. И я, в отличие от тебя, даже слышал, как он это делает. А он не только подрабатывал музыкой на танцах, но его были готовы взять в музыкальное училище, куда в свое время, помимо университета, он подал документы. Следует отметить пикантную подробность о том, что учился батюшка играть самоучкой и поступал в училище, куда идут обычно после музыкальной школы, ни бельмеса не понимая ни в нотной грамоте, ни сольфеджио, ни прочей хренотени. И только чистая случайность, а точнее мудрость экзаменатора музучилища, сказавшего, что аккордеонистов много, а выпускники университета все-таки наперечет, сделала батюшку известным журналистом, а не работником какой-нибудь провинциальной филармонии или учителем музыки.

   Так этот вот Александр Сергеевич, твой папа, возжелал перед свадьбой произвести на свою возлюбленную впечатление и взял напрокат аккордеон, оставив, как положено, в залог паспорт. Но вот незадача, день свадьбы, в который батюшка поехал возвращать инструмент, в прокатном пункте оказался выходным. И, как выражаются сейчас, паспорт оказался вне зоны доступа. А без него соваться в ЗАГС было бесполезно. И никакие силы, ни звонки "сверху" не смогли заставить работницу прокатного пункта выйти на работу, нарушив при этом нормы КЗОТ. И свадьбу перенесли на следующий день, а батюшке пришлось до этого момента терпеть надувшуюся маму.

  А свадьба была совсем не такой, какой она стала сейчас с лимузинами и прочими прибамбасами, и даже не такой достаточно скромной и домашней, как моя, советская, а просто бедной, но веселой и молодежной. Мама и батюшка тогда уже оба работали в газете с такими же, как они, молодыми шалопаями-журналистами в тот лихой период их жизни, когда о богатстве свадебного стола никто особенно не задумывался, а ценность подарков при общей хронической нехватке денег определялась не их денежным эквивалентом, а количеством смеха, который они вызывали. Мне было тогда 5 лет, и я многое не помню, но один подарок меня ужасно насмешил. Это был эмалированный ночной горшок с крышкой, заполненный пивом, в котором на дне плавали копченые колбаски. Тот, кто когда-нибудь пользовался этим предметом, наверно, поймет, как это выглядело и что весьма правдоподобно напоминало. Но, тем не менее, колбаски были съедены, а пиво выпито. А вот судьба горшка осталась покрытой мраком. Мне он уже нужен не был, и поэтому так и остался где-то валяться. Но у меня есть подозрение, что в дальнейшем, Катя, им пользовалась ты.

   Так кто же эти чудовища, мои мама и батюшка? Мама выросла в маленьком шахтерском городке на Донбассе и тоже, как ни странно, с отчимом, который был горным инженером. А бабушка, как и многие дамы на Украине, не работала, занимаясь домом и солением-варением многочисленных плодов немаленького по размеру сада, разведением кур и время от времени свиней. А дед еще делал хорошее вино. Впрочем, как и многие другие. Надо же фрукты и виноград утилизировать. Родители же батюшки работали учителями в школе в таком же маленьком городке, но на Урале. Из чего вытекает, что, как сказали бы сейчас, ни у кого из наших тобой, Катя, предков не было никакой "волосатой лапы", которая могла бы посодействовать им в карьерном росте. А, значит, рассчитывать им, молодым да ранним, приходилось только на себя. Впрочем, амбиции и упорства им было не занимать, и в результате, расставшись без особого сожаления со своими родными местами, через промежуточный в их жизни и судьбе перевалочный пункт в виде города Челябинска, где я и родился, оба оказались в Ростове, где батюшка женился на маме, получив в нагрузку меня. А тебя, сестренка, еще и в планах не было. Вот такая недоработка. Но, как ни странно, и кто бы мог подумать, через какое-то время мама забеременела. Но, твоя, Катя, история о том, что на вопрос родителей, хочу ли я сестричку или братика, я ответил, что предпочитаю собаку, является не совсем точной и похожа на интерпретацию старого бородатого анекдота. Я тогда честно ответил, что предпочитаю братика, за что меня вряд ли можно упрекнуть.

  Но не очень умные мама и батюшка тут же радостно закудахтали и сказали, что не обещают, но, если родится мальчик, они назовут его Кирюшой, то бишь Кириллом. А меня затошнило. Я представил себе, как я, уважаемый член дворового братства, буду выходить на улицу с братом, которому навеки суждено быть Кирей, пацаном с именем, над которым все будут смеяться, и пришел в ужас. У нас во дворе уже был мальчик с именем Артур. Армянин, который жил над нами. Так вот он достаточно нахлебался за страсть родителей к звучным именам. Поэтому, естественно, после этих мыслей я и заявил родителем, что предпочитаю собаку. А девочки, Катя, ни маленькие, ни большие, извини, меня в том возрасте не интересовали. Да, Катя, как видишь, уже в свои восемь лет я всеми силами пытался воспрепятствовать твоему рождению.

   Но, сестренка, давай вернемся к периоду, когда тебя пока еще нет, и мы живем в Ростове. И, как уже упоминалось, бедно, но весело. Мама после пединститута недолго выдержала работу в школе, хотя та, по моему мнению, не лучшим образом отразилась на ее мозгах, ибо иногда она начинала думать, что в глубине души Иоганн Гейнрих Песталоцци. Но, к счастью для всех, преподавательскую деятельность она все-таки оставила и из учительницы русского языка и литературы превратилась в журналистку. Коим был и батюшка.

   А сейчас на минутку попробуй представь Ростов в те времена. Этот южный, во все времена вольнолюбивый казачий город. А в стране еще Хрущев, чувствуется запах свободы, все верят в прекрасное будущее, и даже космос кажется уже покоренным. И для меня, Катя, это не выученные слова. Я, хотя и был мальчишкой, помню это время. Я его успел почувствовать. А от Хрущева я, можно сказать, и вообще пострадал. Это произошло в последний год его правления. Но он все еще был самым главным дядей в стране. И какое ему могло быть дело до какого-то первоклассника, остающегося каждый день на продленку? Да никакого. Он понятия не имел о моем существовании. Но только при Хрущеве жили люди, выросшие при Сталине. А холуйству и страху перед вышестоящими их учили с детства. Но я об этом ничего не подозревал. Наоборот, я же хотел, как лучше. Поэтому, когда учительница попросила нас, детей, нарисовать что-нибудь, решил, что больше не хочу рисовать "войнушку" или домики. Я решил нарисовать что-нибудь эпохальное. Следует отметить при этом, что мои способности к живописи и в те годы и сейчас были близки к таковым у Остапа Бендера, хотя и он для меня Пикассо. Но, несмотря на это, меня вдруг охватил творческий зуд.

   Я не знаю, как сейчас устроены буквари, но тот букварь, по которому учился я, по мере того как заканчивалось изучение алфавита и сходили на нет предложения типа "мама мыла раму", становился все более политизированным и социалистическим. А на последней его странице, как апофеоз обучения грамоте, был расположен портрет Хрущева со всеми его регалиями. И я его, главного дядю страны, решил перерисовать. Бог ты мой, как я старался и как в итоге гордился результатом. И, естественно, передавая его учительнице, я ожидал похвалы и пятерки. Но как же изменилось ее лицо, когда она увидела мой шедевр. Она выглядела, как будто с ней случился детский грех, и она накакала в штанишки. Впрочем, надо отдать ей должное, она меня не ругала. Но и не хвалила. Она просто конфисковала мой рисунок, а потом провела разъяснительную беседу с нашей с тобой, Катя, мамой. И больше я никогда не рисовал портреты начальников. И, надо сказать, им в связи с этим повезло.

   Но я, Катя, забежал вперед. А пока я еще не школьник, а детсадовский ребенок, родители которого работают в газете "Ростовский комсомолец" вместе с командой таких же, как они, молодых, максимум чуть за тридцать, коллег-журналистов. Веселых, ироничных, ставящих под сомнения все авторитеты. И все-таки идеалистов, верящих, что до настоящих свободы, равенства и братства рукой подать. Как же мне с ними было здорово. Это была удивительная жизнь. Мы семьей мотались с одного съемного угла на другой. И каждый переезд для меня был приключением. Вставая по утрам, я часто понятия не имел, куда я пойду в этот раз. Мой детский садик регулярно к моей радости закрывался на карантин и тогда, удача, меня брали с собой на работу в редакцию, где предоставляли самому себе. И я таскался из кабинета в кабинет и совал всюду свой любопытный нос, мешая людям работать. Но к моим посещениям мои взрослые друзья относились философски. Я был неизбежным злом, потому что и у других были дети и проблемы, куда их пристроить. А со мной было не так уж тяжело, потому что я никогда не был капризным и избалованным. Радовался тому, что есть. Проводя время в редакции, я быстро научился у батюшки, работавшего ответственным секретарем, как готовить макет газеты, и, пользуясь специальной линейкой с таким звучным названием "строкомер", часами мог рисовать макет "Комсомольца" на бумаге. Кстати, я до сих пор уверен, что делал это интереснее, чем он. А еще в редакции был "козел", но не парнокопытное, а машина, которую водил, как я его называл, Маркосяныч, что в переводе на русский означает Умар Касьянович. И он, если мне везло, брал меня с собой в поездки по области. Я не знаю, какие дела он там крутил, но порожняком никогда не возвращался и привозил в редакцию, когда арбузы, когда фрукты, когда вяленую рыбку или другую вкуснятину, которая, конечно же, перепадала и мне. Единственный человек в газете, который меня недолюбливал, была уборщица. Но я не виноват, что глупые взрослые как-то не подумали, что ребенку иногда хочется писать, а роста, чтобы помочиться во взрослый унитаз у меня не хватало. И я, как ребенок, с детства привыкший преодолевать трудности, конечно, нашел решение. В углу мрачновато-торжественного, паркетного, начищенного красноватой мастикой коридора редакции стояла не менее торжественная урна, за которую я и наловчился писать, что не могло не остаться незамеченным бдительной уборщицей, которая наполовину по-русски, наполовину по-украински сердито возмущалась: "Яка дытына тут усё вримя ссыт?".

   А, что стоили, регулярные домашние посиделки молодых журналистов, когда за неимением мебели и денег на полу просто стелились газеты, а на всех жарилась одна здоровенная сковорода жареной картошки. И, конечно, было много хорошего донского вина, и были песни.

   А летом начинался двойной, а то и тройной кайф. Во-первых, Дон и купание. Во-вторых, садик летом вывозили на Черное море на дачу. Правда, условия были страшноватенькие, но разве в этом дело. Это же было раздолье. Море, ракушки. Не очень строгие воспитательницы. Кузнечики, ящерицы, ворованная алыча, ежевика. И как высший пилотаж - общий костер вечером, когда нам как деликатес раздавали кусочки черного хлеба с солью, натертые с горбушки чесноком. И это было ужасно вкусно. А еще летом была бабушка на Украине и ее волшебный сад с возможностью есть с веток и кустов все подряд вне зависимости от степени зрелости. Правда, за это приходилось расплачиваться поносами. А дедушка был построже, и он, когда я стал старше, под угрозой отлучения от телевизора, которого у наших родителей еще не было, заставлял резать яблоки для сушки. Правда, это было не так уж обременительно и при этом вкусно. А еще у дедушки была машина "Москвич-401", и в ней здорово пахло, а еще лучше было на ней ездить по всяким непонятным мне взрослым делам. Но ты, Катя, еще не родилась.

   Я только не понимаю, сестренка, с каких пирогов ты решила, что тебя планировали родить в определенный год, якобы из-за того, что через 17-18 лет в связи со снижением рождаемости в середине 60-х должен быть самый низкий конкурс в институты. Просто бред какой-то. Чтобы мои и твои довольно безалаберные по молодости лет родители планировали что-то на семнадцать лет вперед? Чепуха. Катя, в те времена определить до родов пол плода было невозможно. А ты, я полагаю, понимаешь, что у мальчиков и девочек могут быть разные интересы в отношении высшего образования. Кроме того, конкурс в институты, как тебе известно, зависит не столько от демографических факторов, сколько от их престижности и места расположения в стране. А наши родители - кто угодно, но не идиоты. И причина твоего появления на свет в 1965 году, я думаю, намного более проста и логична. Родители вполне преуспевали в своей журналистской карьере, а к сдаче готовился дом, в который должны были въехать сотрудники редакции и они в том числе. И тебя, Катя, из роддома привезли в новый дом, в хрущевскую двухкомнатную квартиру трамвайчиком. Не бог весть что, но по тем временам дворец. Потому что последнее жилье, в котором тебя, как я полагаю, и сострогали, было комнатой без удобств в общежитии, которая была перегорожена на две части стеллажом до потолка, разделяющим детскую и взрослую половины. Кстати, в роддом за тобой ездил и я. Наверно, хотел заранее познакомиться, чтобы знать, кого и куда бить. А ты была ничего. Пухленькая. Три восемьсот шестьдесят по весу, если мне не изменяет память. Но новым составом из четырех человек мы пожили в новой квартире недолго. И на этом, можно сказать, ростовский период нашей жизни закончился.

   Осмелюсь предположить, Катя, что написанное мной должно тебя только убедить, что нам было хорошо и без тебя, и ты была нежеланным ребенком. По крайней мере, так должна работать твоя логика. Но хочу тебе напомнить, что наши родители - чудовища. И поэтому должен сказать, что и для меня не всегда все было безоблачно. И пока не было тебя, они успели "поизмываться" и надо мной. Если помнишь, я упоминал, что мама работала учительницей, и это плохо отразилось на ее голове. А проявлялось это в том, что временами она вдруг спохватывалась и вспоминала, что нужно заниматься моим воспитанием и тогда что-нибудь отчебучивала. Я помню, что как-то она изготовила из разноцветных картонок медальки, на которых было написано "Саша - хороший мальчик" или "Саша - шалун" и другая подобная дребедень. И награждала меня ими по итогом дня. А я ужасно злился и обижался. Слава богу, педагогический запал у нее быстро проходил, и все возвращалось на круги своя. А мама снова становилась молодой веселой женщиной, как и все ее друзья и подруги. Но ущерб, нанесенный ей советской системой образования, все-таки сохранялся и иногда давал себя знать. Например, когда я был уже постарше и поинтересовался, красивый ли я, мама ничтоже сумняшеся ответила, что верхняя половина лица - да, а нижняя - нет. Так я и жил какое-то время со странным ощущением, что наполовину красавец, наполовину урод. Но эдакие приступы, если можно так выразиться, "умопомрачения" у мамы ни в коей мере не уменьшали мою любовь к ней и батюшке. Просто некая безалаберность, странность и непоследовательность поступков родителей и их друзей меня только убедили в глупости и беспомощности взрослых и отучили спрашивать совет у старших. Я, в отличие от тебя, Катя, рос как дворовый мальчишка, и место, где я чувствовал себя комфортно, было там. Это то, чего ты всегда была лишена, и в принципе определило разницу в отношении родителей к тебе и мне. И дело не в том, что меня любили больше. Это чушь. Глупо даже предположить, что батюшка любил меня больше своей родной дочери. Я же помню, как он на тебя смотрел и как тобой гордился. От ребенка ведь невозможно скрыть проявление чувств. И он всегда отличит фальшь от искренности. И я помню, как любила и гордилась тобой мама. И у меня никогда не возникала мысль, что ты кому-то, включая меня самого, мешаешь. Хотя ты, естественно, мешала, как мешают все маленькие дети молодым родителям, не привыкшим к зависимости от кричащего, писающегося, какающегося и требующего еды и внимания младенца. Не забывай, Катя, у меня растут три сына, и я хорошо знаю, каково оно воспитывать детей, когда поблизости нет бабушек и дедушек. А основным отличием отношения родителей ко мне по сравнению с тобой было то, что они, по-видимому, подсознательно не только видели во мне ребенка, но, что важнее, относились и как к товарищу. Я, Катя, был их товарищем и соучастником их веселой и интересной молодости. Я терпел их закидоны. Я присутствовал на всех их пирушках. Я не сердился, что остаюсь последним в садике и не знаю, кто меня заберет. И спокойно уходил иногда с совершенно незнакомыми дядями и тетями, потому что никто из родителей по неизвестной мне причине не мог за мной прийти. Я до сих пор не понимаю, что можно делать допоздна в редакции советской молодежной газеты во времена, когда подача информации в СМИ строго контролировалась и регламентировалась. И не приходилось тогда журналистам срочно ездить в места пожаров, землетрясений и преступлений. И вполне допускаю, что компашка друзей-газетчиков могла просто засидеться в кафе "Золотой колос", в котором со взрослыми неоднократно был и я. Но, Катя, во мне и моем детстве не было никакой исключительности. Так же росли и другие мальчики и девочки из семей журналистов. Мы были дети редакции. Я, Катя, был не просто сыном своих родителей. Я был их сообщником. А это совсем другое.

   А затем судьба сделала очередной виток. И тут я обязан отдать должное родителям. Какое бы впечатление ни сложилось о них у тебя из написанного выше, они упорно трудились и неплохо продвигались по карьерной лестнице. В связи с чем мы переехали в Волгоград. И уже не в двухкомнатную, а трехкомнатную казенную квартиру в центре города, так как мама стала главным редактором тамошней молодежной газеты, а батюшка - собственным корреспондентом газеты "Комсомольская правда" по Волгограду и Астрахани, а это почти что чрезвычайный и полномочный посол. И у него даже была служебная "Волга" с шофером. Одна только беда не черная, как у партийных боссов. Я даже помню буквы из номера "СГС". Забавно, но в номерах машин Волгоград остался городом на "С", Сталинградом.

   Правда, богаче, в общем, мы не стали, и в новой квартире нам честно служили оставленные прежними хозяевами списанный казенный письменный стол с ободранным зеленым сукном и прибитой жестяной биркой и старенькая пишущая машинка, правда, без турецкого акцента. Я же к тому времени закончил в Ростове первый класс и в Волгограде пошел во второй во вторую школу в моей жизни. А ты, Катя, была маленькой и тогда еще не могла никому рассказать про то, как ты страдаешь от всей этой несправедливой жизни. Я открою тебе тайну. Когда никого не было дома, я раскаливал на газу иголки и загонял тебе их под ногти. А ты ужасно орала. Веришь? Жалко, что не помнишь. Кстати, к вопросу о том, что ты помнишь, а что нет. Есть факт из твоей биографии, который должен подтвердить горесть твоей судьбы. У тебя были няньки. И однажды, наверно, чтобы от тебя избавиться, родители наняли тебе Бабаню, то бишь бабу Аню, здоровенную не очень опрятную старуху, которую, если бы удалось найти другую, они бы и в дом не пустили. И она единственная из твоих нянек, которая меня раздражала. И не тем, что нахально заявляла, что подряжалась нянчиться только с тобой, а за меня не отвечает. Мне была по фигу ее ответственность. А залезть в холодильник и найти или приготовить что-нибудь пожрать я умею с малых лет. Меня бесило то, что она не открывала мне дверь, когда я приходил из школы. И я мог так и прокрутиться на улице до вечера на улице до прихода родителей. Как ты, Катя, должна догадаться, единственное, что меня с ней примиряло, так это ожидание, что она с тобой что-нибудь эдакое коварное да сделает. Я просто дни считал. Представляешь, Катя, какой садист я был еще только в 9 лет. И каким стал, когда вырос. Просто маркиз де Сад.

   А, что касается Бабани, то она по неизвестной науке причине любила греть себе задницу и делала это простым и надежным способом. Она кипятила чайник и прямехонько своим необъятным, прикрытым слоем юбок задом на него садилась, подложив еще для верности и безопасности хозяйскую подушку. Но однажды вышла промашка, и чайник она опрокинула тебе на ногу. Родители, конечно, сделали вид, что очень о тебе беспокоятся и поставили на брови всю педиатрическую службу Волгограда и даже, что удивительно, вытолкали Бабаню взашей, но я полагаю, они только прикидывались и на самом деле еще ей и приплатили.

   Мои воспоминания достаточно сумбурны, и меня часто уводит в сторону. Вот и сейчас я вспомнил нечто, что связано с твоей, Катя, сагой. Скажи мне, сестричка, пожалуйста, что у тебя за проблема с фотографиями из детства. Чем тебе не угодила мама? Почему ты решила, что она не хотела с тобой сниматься? Что за чушь о нежелании фотографироваться с тобой, нелюбимой? Нет, я, конечно, понимаю, что мама - чудовище. Но разве стала бы она так мелочиться? Наоборот, она скорее наснимала бы десятки фоток вместе с тобой, чтобы потом со смехом хвастаться своим приятелям-монстрам: "Смотрите! Это я со своей дурой и уродиной дочерью". А меня, твоего брата, красавца (ого!) и умницу (ого-го!), конечно, фотографировали без конца.

  Но есть одна мелкая, даже малюсенькая деталь. Я родился, когда маме было 25 лет, и тогда беременность никак на ней не отразилась. И она осталась тоненькой очаровательной брюнеткой, вокруг которой увивалось много мужиков, в том числе и фотожурналистов. И, естественно, ее любили фотографировать, и она по-женски с удовольствием позировала. И есть, к примеру, очень хорошее художественное фото, где мама снята со мной в виде мадонны. Только ты, Катя, напрасно решила, что главной фигурой на фотке являюсь я, любимый сын. Ты забыла простую вещь. На подобных фотографиях и картинах любуются женщиной, а не ее ребенком. Мама с таким же успехом могла бы держать на руках завернутый в пеленку чурбак. Кстати, есть много ее фотографий того времени и без меня, в том числе нередко в паре с другой привлекательной женщиной Нелей Егоровой. Они обе были контрастны и красивы. Одна брюнетка, другая блондинка. Если бы они жили в наше время, то спокойно могли сделать карьеру фотомоделей.

  А мои детские фотографии - это большей частью труд моего и твоего дяди Саши (бог мой, тоже Саши), который, когда я был маленьким и приезжал к бабушке, был еще старшеклассником и снимал на свою "Смену-2" все подряд, в том числе и меня. А когда появилась ты, он был уже взрослым дядей и ушел в армию.

   Маме же, когда ты родилась была уже 33, а беременности в этом возрасте часто протекают тяжелее, чем в более молодом, и она ужасно растолстела, просто, прости меня господи, раскабанела. И не фотографировалась с тобой не из-за тебя, а из-за себя самой, потому что не хотела видеть себя в таком виде и, тем более, хранить фотки на память. Поэтому и снимали тебя, Катя, отдельно профессиональные и хорошие фотографы, имена которых ты, может, и слышала. Например, Генриетта Перьян. А мама просто не хотела остаться в памяти людей толстой и некрасивой. Фотографии ведь практически бессмертны.

   Но это, так сказать, мысли в сторону. А мы все еще живем, не тужим в городе Волгограде. Хотя и в этот период случались забавные истории, о которых ты, Катя, не имеешь представления. Например, в первое лето нашего в нем пребывания родители меня, как всегда, а тебя в первый раз решили отправить к бабушке, но, как это ни парадоксально, у них, главного редактора областной волгоградской газеты и собственного корреспондента "Комсомольской правды", не оказалось денег на железнодорожные билеты. И было принято нестандартное решение, которое на казенном языке называется злоупотребление служебным положением. И мы поехали к бабушке всей семьей на служебной "волге". А это неблизкий путь. Но, Катя, это было здорово. Почти шестнадцать часов на колесах. Тем более, что все получали удовольствие, глядя на твои страдания. Бедную девочку укачивало, и тебя пару раз по дороге к общей радости вырвало. Но, к сожалению, ты выжила.

   Жаль, я не помню точно, произошло ли это в то лето или на следующее (наверно, все-таки на следующее), однако каникулы ты, Катя, мне сумела отравить. Дело в том, что родители укатили в Москву, «по делам, или так погулять»,  оставив нас одних на попечение бабушки. И, надо же случиться такому, ты, Катя, видимо, не догадываясь, как я тебя ненавижу, отказалась подпускать к себе никого, кроме меня, и все попытки разлучить тебя со мной заканчивались диким ревом. И мне, бедолаге, вместо того, чтобы играть, как обычно, в саду или гараже, приходилось тебя кормить, укладывать спать и постоянно находиться в зоне видимости, потому что иначе децибелы твоего плача выдержать не мог никто.

  У нас даже сохранилась фотография из того периода, где я с кислым видом держу тебя на руках, а ты с ненавистью смотришь в объектив. Но, слава богу, в конце концов, приехали родители, я и смог вздохнуть с облегчением.

   Однако благополучный и спокойный период жизни в Волгограде длился недолго. Батюшку позвали в Москву. И мама бросила вполне респектабельную начальственную должность и, не имея никаких реальных перспектив, последовала за ним. Это было лето 1968 года, а тебе, Катя было только три годика, и ты была пухленькая смешливая девчушка. Как здорово ты уже в том возрасте умела скрывать свои страдания. А Москва мне не понравилась, как и не начала нравиться за все те двадцать с лишним лет, которые я в ней прожил.

   Ты вряд ли помнишь этот период, но первым нашим пристанищем в Москве, а точнее московской области была дача газеты "Комсомольская правда" в поселке Заветы Ильича. И для меня это оказалось последним летом из детства, о котором я вспоминаю с грустью. Рядом был лес, а на соседней даче жил дедушка Иван Никифорович, который взял надо мной шефство и научил собирать грибы и ориентироваться в лесу. В итоге я стал заправским грибником, а моя страсть к этому занятию стала чуть ли маниакальной.

   Однажды родители принимали друзей из прошлого и по старой памяти хорошо погуляли. Было, наверно, часа два ночи, когда им в голову пришла блестящая идея подшутить надо мной. Они с большим трудом растолкали меня и сказали, что пора идти за грибами. И я, как сомнамбула, начал одеваться. Как они потом с несколько виноватым видом объяснили, проблема оказалась не в том, чтобы меня разбудить, а как потом уложить обратно. Я категорически отказывался раздеваться и упорно стремился выйти из дома, чтобы не заставлять ждать Ивана Никифоровича. Наверно, ты в этом только найдешь подтверждение дурных наклонностей наших родителей. Но я, пообижавшись свое, выкинул эту историю из головы, видя в ней подтверждение тому, что все взрослые те же маленькие дети, только ростом повыше.

   Но, пожалуй, есть одна история из этого дачного периода, которая касается лично тебя. Это операция спасения Кати от петуха. Был такой памятный случай.

   Однажды я с родителями мирно стоял на веранде, когда вдруг послышался дикий крик. И мы увидели зрелище. Ты, Катя, с выпученными глазами улепетываешь со всех ног, а за тобой гонится здоровенный, ростом с тебя саму, красивый петух с соседнего участка. Я думаю, родители специально попросили соседей, чтобы они натравили на тебе эту разъяренную птицу. Самое глупое в этой ситуации было то, что никто толком не понимал, как тебе помочь. Вряд ли существуют правила борьбы с разозленными петухами. И, видимо, поэтому родители почему-то обратились ко мне. Мол, давай, сделай что-нибудь. А что я мог сделать? Честно говоря, перспектива быть поклеванным петухом меня вовсе не прельщала. Но я все-таки был мальчишкой, а в руках у меня был сделанный мною же самим лук. И, почти не колеблясь, я натянул тетиву и выстрелил. И, самое смешное, попал в петуха, и тот, вскудахнув как курица, позорно бежал с поля боя. А ты еще потом долго ревела, а папа с мамой также совершенно по-курячьи кудахтали над тобой, чтобы успокоить. Скажу честно, Катя. Я целился в тебя, а не в несчастную птицу. Она-то что мне плохого сделала? Думал, подстрелю тебя, гадину, а петух доделает начатое.

   Но последнее памятное мне лето детства быстро закончилось, и мы перебрались в город в двухкомнатную квартиру на последнем этаже в типовой пятиэтажке, и я пошел в третью в моей жизни школу. И так начался один из самых тяжелых периодов жизни нашей семьи, длившийся более десяти лет, хотя, будь наши родители по характеру большими приспособленцами, все могло пойти и по-другому. Но такое произойти не могло, потому что они обладали тем, что не готовы были променять на материальные блага, и тем, что они, похоже, не сумели привить тебе, понятием о собственном достоинстве и чести. Поэтому батюшка прилежно и честно работал в "Комсомолке", а потом журналах "Журналист" и "Огонек", но ни под кого не прогибался и не подхалтуривал написанием ура-патриотических передовиц о торжестве социализма вообще и в каждом отдельно взятом секторе производства в частности. Не писал он, хотя и мог, и умные демагогические статьи за партийных бонз. Хотя, как и все, был в меру конформистом, иначе и быть не могло в общесоюзных изданиях такого ранга и, боже сохрани, не был никаким оппозиционером. Да и не было в России со времен Сталина никакой оппозиции. И смехотворной была, так называемая, оппозиция диссидентов, с которой советская власть всегда играла, как хотела и во что хотела. Другое дело, на нашей, Катя, с тобой родине всегда было полно кухонных "оппозиционеров", которые, выпив рюмочку и незаметно писая от страха, но в то же время гордо надувшись от собственной храбрости, уютно сидели за кухонными столиками и критиковали неприкасаемых партийных вождей и саму социалистическую систему. И, особенно, Сталина, вокруг личности которого было сломано немало копий. Тем более, что Сталина и сталинизм критиковать было совершенно безопасно. Советской власти было давно и глубоко наплевать на покойного вождя, а двадцатый съезд уже сделал свое дело. А батюшка в этот непростой и непонятный период, когда многие опасались нового витка закручивания гаек, старался соблюсти золотую середину и, главное, сохранить чистую совесть, поэтому, кроме зарплаты и гонораров за статьи на не просоветские темы никаких бонусов не получал. И, наверно, поэтому медленнее, чем остальные, продвигался по службе. А маме было намного сложнее. Она-то ведь до переезда в Москву была редактором газеты в крупном областном промышленном центре, а, попав в столицу, оказалась вдруг никем. И никто ее способности и опыт в расчет не брал. И достойного места работы она в итоге, покочевав из издания в издание, так и не нашла. Но дело даже не в том, что бывшему начальнику трудно было вновь становиться подчиненным, а в том, что уже в то время мама поняла, что журналистика - это не ее, а она должна писать настоящую, большую литературу. Это сейчас легко сказать, что она оказалась права, но каково тогда было им, нашим с тобой родителям с двумя маленькими детьми, а, в особенности, батюшке, решиться рискнуть материальным благополучием и жить вчетвером на одну папину зарплату, пока мама пишет, и ждать безо всяких гарантий, когда она получит признание. И это ожидание продолжалось более десяти лет. Более десяти лет очень бедной, хотя, на мой взгляд, и нескучной жизни. Но, к сожалению, какой бы интересной не казалась та жизнь, бедность в какие-то моменты становилась унизительной, и я, к примеру, не люблю вспоминать один из самых плохих периодов, когда наша с тобой, Катя, красивая, умная и талантливая мама, не имея возможности приобрести себе новые вещи, не очень умело перекраивала старье, а однажды вместо того, чтобы выбросить какое-то свое совсем уж ветхое осеннее пальто, перекрасила его в отвратительный зеленый цвет и даже начала носить. А я стеснялся с ней такой показаться на людях. Не люблю я вспоминать и про то, как батюшке его отец с Урала переслал донашивать свои старые брюки, из которых он "вырос". Слава богу, батюшке хватило ума их не надевать. Именно в этот период я понял, что у меня никогда, как у других пацанов, не будет фирменных джинсов, кроссовок и прочих предметов зависти подростков, но не унывал. Моя адаптация в новой школе, хоть и не обошлась без эксцессов и разборок местного значения, прошла вполне успешно, и своими новыми друзьями я был более чем доволен. Странное дело, Катя, заканчивая предыдущую фразу и оглядываясь назад, я, будучи уже совершенно взрослым человеком, неожиданно понял, что мне в жизни ужасно повезло. Я практически не встречал плохих людей. Встречал глупых, встречал несдержанных, встречал мелких пакостников, встречал злых, встречал предателей, а по-настоящему плохих могу пересчитать по пальцам.

   Но пока о том, как мне повезло, я еще не знал и просто был школьником. Не хулиганом, но и не ботаником. В общем, просто озорником. Как и мои друзья. А такого добра, как мы, в школе было немало. И директриса, Анна Фоминична, чтобы использовать, бьющую из нас энергию в мирных целях, придумала хитрую штуку, которая по логике не должна была сработать, но удивительным образом сработала. Она организовала в школе духовой оркестр, руководить которым взялся замечательный азербайджанец-флейтист из московской филармонии. А у него был странный, но, по-видимому, эффективный подход к подбору музыкантов. Ни слуха, ни знания музыкальной грамоты не требовалось. Главное, было желание играть. А какому пацану не захотелось бы подудеть в красивую медную трубу или еще круче - извлечь звук из валторны? И все мальчишки табуном пошли записываться. Но выяснилась странная штука. Выдуть музыкальный звук из духовых инструментов оказалось не так просто, и большая часть желающих потихоньку отсеялась, а осталась только небольшая группа, в которую по удивительному стечению обстоятельств вошли самые хулиганистые. А солистом-корнетистом стал вообще один из самых, что говорится, отпетых Юра Дизенгольф, которого из школы потом все-таки выгнали. Пришел из любопытства в оркестр и я. И был безо всяких вопросов радушно встречен и посажен для начала, а так начинали все, за большой барабан. Знаешь, Катя, такой здоровенный, почти вполовину роста взрослого, ставящийся на бок, барабанище с колотушкой, делающей бум-бум. А потом меня повысили и, когда я научился играть гамму, пересадили на настоящий духовой инструмент, альт. И теперь вместо бум-бум я играл ту-туту-ту, подыгрывая главной музыкальной теме. Но, как я уже упоминал, никто не поинтересовался, знаю ли я ноты, а я, хотя и понимал, на каком месте нотного стана расположена каждая нота, понятия не имел, что существуют еще и паузы, поэтому к моменту завершения мелодии оркестра успевал раза четыре от начала до конца сыграть свою партию, обижаясь, что вызываю недовольство дирижера и других музыкантов. Но, в конце концов, мне объяснили и про эти чертовы паузы, и я, наконец, влился в оркестр, как полноправный член, и играл в нем до его распада, произошедшего, как принято говорить сейчас, из-за недостаточного финансирования. Но память об этом периоде осталась, а особенно об одном концерте.

   Над нашей школой шефствовал завод "Калибр", оплативший, кстати, далеко не дешевые инструменты для оркестра, который, в свою очередь, не мог не стать обязательной нагрузочной частью всяких торжественных мероприятий предприятия по поводу советских праздников. А однажды мы выступали перед первым мая. И, как и следовало ожидать, получили порцию громких аплодисментов зала, вызванных отчасти умилением талантливыми советскими детьми и отчасти радостью, что мы так быстро закончили. А мы, теперь уже никому не нужные музыканты, вместе с нашими инструментами потащились пешком обратно в школу, благо идти до нее по проспекту Мира, а это, как ты помнишь, центр Москвы, было минут пятнадцать. Но разве мы, лишенные присмотра взрослых, могли упустить такой случай и не сыграть на публику, но уже, так сказать, в неофициальной обстановке. (Поверь, Катя, я не пересказываю известную сцену из фильма "Веселые ребята".) А у нашего оркестра был свой "хит". Лучше всего мы играли революционный марш "Варшавянка". Помнишь, Катя? "Вихри враждебные веют над нами...". Но мало кто слышал, как этот совсем неплохой марш звучит, если его исполнять на манер похоронного. А это, надо сказать, нечто и звучит соответственно. И вот мы, в эпоху развитого социализма, в центре Москвы, перед праздником первого мая, грянули. И хорошо грянули. И как ты думаешь, Катя, что многочисленные прохожие сделали с кучкой, одетых в общую для всех серую, как в приюте, школьную форму, шкетов, которые, играя и фальшиво изображая скорбь, медленно шли по проспекту Мира? А ничего. Все советские граждане союза нерушимого республик свободных, включая милиционеров, легли от смеха. А сыгранная похоронная "Варшавянка", в конце концов, надрывно закончилась плаксивым пассажем корнета, на котором хорошо играл солист Юра Дизенгольф, и последним опоздавшим ударом колотушки. Но зато мы, что говорится, оттянулись. День пропал не зря.

   А вот ты, Катя, в этот период времени, что говорится, попалась. Я, честно говоря, даже иногда думаю, что мама осталась сидеть дома не из-за литературы, та была только предлогом, а из-за тебя. А как иначе она могла выкроить время, чтобы издеваться над тобой? И теперь можно было не нанимать никаких нянек, чтобы жгли тебя кипятком. Но для тебя, Катя, это был полный облом. Это какой же ужас. Ты вроде, ничего не подозревая, приходишь из садика, а позднее из школы домой, надеясь только отдохнуть и поиграть в куколки, а тут на тебе - мама, а иногда и я. Приятно вспомнить, как мы с мамой предвкушали, когда же ты, наконец, придешь, чтобы начать тебя мучить. Я еще восхищался извращенным коварством наших родителей, которые не могли позволить, чтобы правда всплыла, и какие-нибудь органы опеки отняли у них такую забавную игрушку, как ты, и поэтому старались тебя и подкормить, и приодеть иногда даже в ущерб довольно скудному семейному бюджету. И это только для того, чтобы никому и в голову не могло прийти, какому психологическому и физическому насилию ты подвергаешься в семье. И поэтому в те годы ты, сестричка, была эдакой пышечкой с круглыми щечками, симпатичной, аккуратно, не хуже других, одетой девчушкой. Ну, кто бы мог подумать, какие страдания на самом деле выпали на твою долю.

   Я, Катя, как тебе уже известно, не дочитал твое эпохальное произведение, но тот немалый его кусок, с которым я все-таки познакомился, в некоторой степени поставил меня в тупик. А именно в части, которая касается меня. Ты ведь уже поняла, что, я не отрицаю, что, помимо того, что алкоголик, я еще и садист и извращенец. Но есть маленькая нестыковка. Одновременно с прозрачными намеками на физические и психологические муки, которые ты перенесла от мамы, меня и коллаборациониста - родного папы, в твоем труде прозвучало и возмущение, что я тебя как сестру игнорировал. По-моему, в этом есть некоторое противоречие. Должно быть или то, или другое. Если я тебя мучил, то, значит, не мог в то же самое время игнорировать. Мучители свои жертвы не игнорируют. С другой стороны, если я над тобой издевался, то ты по логике вещей должна была только радоваться, что есть в жизни моменты, когда я тебя игнорирую. Но бог с этим, Катя. Давай представим, что тебе повезло, и ты родилась в другой, хорошей семье, а не среди таких уродов, как мы, и у тебя есть брат, который старше на восемь с половиной лет. Интересно, какие по твоему мнению у вас с ним могли быть в детстве общие интересы? Придумай что-нибудь, ты ведь умная. Что может делать мальчик пятиклассник с девочкой трех лет? Какие интересы могут объединять девятиклассника с первоклашкой? Он, что, должен с тобой в куклы играть или сюсюкать над тобой?

  Кстати, у тебя, наверно, немного отшибло память, но я, понятное дело, задыхаясь от ненависти к тебе, делал все упомянутое выше не один раз. А еще, когда родители оставляли нас надолго одних, я строил для тебя из стульев и прочих подручных средств крепость, в которой мы играли часами. Но сейчас, поскольку ты уже раскрыла миру тайну нашей семьи, я могу сознаться: это было хорошо продуманным ходом, основанным на принципе контрастного душа. Я специально создавал у тебя иллюзию, что жизнь, может, и не так уж ужасна, а на следующий день злорадно выдавал тебе снова по полной программе порцию издевательств.

   А со стороны наша семья выглядела вполне благополучно. И те, редкие приличные люди, которые попадались среди знакомых родителей в отличие от остальной толпы тупых провинциалов и алкоголиков, посещавших нас в нашей маленькой квартирке, ничего не подозревали об ужасах, творящихся за стенами этого дома. Куда там Стивену Кингу. Они ошибочно думали, что имеют дело с обычной для России семьей бедных интеллигентов, где мать безуспешно бьется как рыба об лед, пытаясь доказать, что ее литературные труды достойны быть изданными, а отец корячится на работе, пытаясь обеспечить своим близким какое-то сносное существование. А еще есть двое детей. Мальчик постарше, любящий сидеть за столом со взрослыми и влезать в их разговоры. И девочка помладше. Обыкновенная домашняя девочка, живущая под крылышком у мамы и не сталкивающаяся ни с какими реальными проблемами.

   Как же эти люди ошибались. Они не могли даже и представить, как коварны были наши родители. Они не только обрекли дочь на физические муки, ответственным за которые был я, но и поставили себе цель сломать тебя, Катя, психологически. И поэтому они коварно внушали тебе мысль, что ты самая умная, самая талантливая и самая симпатичная девочка на свете. И, как и следовало ожидать, у тебя, Катя - домашняя девочка, возникла проблема, когда ты начала общаться со сверстниками в садике и школе, где и другие дети для своих родителей были самыми умными, талантливыми и красивыми. И вдруг выяснилось, что твое право первенства никто не признает, и есть другие мальчики и девочки, которые многие вещи умеют делать намного лучше, чем ты. Снова облом. Дома - пытка, а вне его стадо глупцов, не понимающих с какой глыбой, с каким человечищем они имеют дело. И в какой-то момент уже в старших классах мама даже отправила тебя к психологу. Но вовсе не для того, чтобы тебе помочь. Ты, Катя, так и не догадалась о настоящей цели визита. Мама просто хотела подстраховаться. Ей нужно было это обращение к врачу, чтобы, если правда о нашей семье всплывет, можно было сказать, что девочка больна на голову и все придумывает, и у нас даже есть об этом справка. Но случилось непредвиденное. Психиатр, открыл тебе глаза на загадку твоей психики. Ты была не больной. Ты оказалась ПЕРФЕКЦИОНИСТКОЙ с ГИПЕРОТВЕТСТВЕННОСТЬЮ. Слова-то какие красивые. Только ты их неправильно поняла. Они вовсе не означает, что ты - совершенство или близка к этому. Должен тебя огорчить, сестренка, но все люди перфекционисты и в той или иной мере гиперответственны. Кто - на работе, кто - со своими детьми, кто - собирая марки или выпиливая лобзиком. Все хотят выглядеть лучше всех и делать все лучше всех. Это нормальная черта человеческого характера, заставляющая людей учиться лучше, трудиться лучше и конкурировать между собой. Другое дело, она может принять патологическую форму и привести к тяжелым заболеваниям. И наиболее ярким примером болезни, в основе которой лежит перфекционизм является анорексия нервоза, когда девушки в стремлении добиться идеального веса теряют способность к самооценке и доводят себя до смерти от истощения. И я снова, Катя, хочу тебя огорчить. Тот подростковый психолог ошибся. Конечно, в тебе тоже есть перфекционизм, но это вовсе не доминирующая черта твоей личности. Дело в том, Катя, что перфекционисты - это люди, которые совершают поступки, которые в жизни что-то делают, иначе как они могут доказать другим и себе, что они совершенство. И поэтому, как в картину перфекционизма вписываешься ты, которая вначале была маминой дочкой, потом женой при одном муже, затем при другом, институт не закончила и ни на одном месте работы долго не задерживалась, мне понять сложно. В какой, Катя, области ты стремишься к совершенству? Извини, сестренка, это, наверно, мой обычный алкогольный бред.

   А моя жизнь в Москве была совершенно обыкновенной мальчишеской. Учеба давалась мне легко, и я не перенапрягался, хотя предметы, вроде географии и некоторых других искренне не любил, и их не учил, стараясь проскочить на шару и не скатиться на "тройки", за которые мне грозила выволочка от матери. Впрочем, от плохих отметок я на всякий случай подстраховывался по-своему, вырывая позорящие меня страницы из дневника или пользуясь его дубликатом, который я подавал учителю, когда мне грозила плохая оценка. В общем выкручивался. Правда, в целом я оставался хорошим учеником, не отличником, а твердым "хорошистом". И, чем старше я становился, тем больше отдалялся, Катя, от тебя, потому что у меня появились другие интересы. Я влюбился без памяти. Но, поскольку из-за неких особенностей характера в моей жизни многие вещи происходили не как у нормальных людей, я умудрился влюбиться с одинаковой силой и одновременно сразу в двух девочек, которые к тому же были лучшими подругами. Представляю, что они обо мне говорили, когда я, сгорая от страсти, по очереди носил букеты цветов то одной, то другой. Так что моя первая, совершенно невинная мальчишеская любовь (или любови) осталась безответной, а сердце разбитым. Но не навсегда. И в общем, как уже говорил, я, Катя, благополучно отучился свое в трех хороших школах с хорошими ребятами и учителями. Мелкие междуусобные войны и конфликты с частью преподавателей или учеников не в счет.

   Но мне странным образом аукнулось то, что я был в семье, как и мама, Режабеком. Ей-то, взрослой, в общем-то было все равно, а я с этой странной нерусской фамилией нахлебался. Хотя она совершенно безобидна по смыслу. Она чешская и происходит от слова jerabek, которое читается как "ержабек" и в переводе означает "рябчик". Мы, Катя, с мамой - рябчики. Но тогда я этого не знал. И это не спасало меня от насмешек, которые начались еще в детском садике. Я не помню, чтобы кто-нибудь из детей читал известный стишок "Робин-бобин Барабек скушал сорок человек" правильно. Все говорили только Робин-бобин Режабек. Знали, по-видимому, что из меня вырастит монстр. Это целая отдельная история, как коверкали нашу с мамой фамилию. Самые забавные варианты я помню до сих пор, и из них Жеребек и Режопек. Поэтому в какой-то момент родители решили эту вакханалию с фамилией прекратить и после того, как я Режабеком закончил первый класс, уже во второй, в городе Волгограде, я был записан как Щербаков и так и проучился с молчаливого согласия директоров волгоградской, а затем московской школ Щербаковым до шестнадцати лет, когда неожиданно возникла проблема. Другими словами, нам на основании свидетельств о рождении, где я был записан как Режабек, начали выдавать паспорта. И в школе из небытия вдруг возникло никому неизвестное лицо. Причем о том, что школа в новом учебном году составляет списки учеников по паспортным данным никто, в том числе и я, не знал, и поэтому случился конфуз. Я так и не понял, почему учеба в этот год началась с урока физкультуры, да это и не важно. Главное, что физрук устроил нам, много лет знакомым ему недорослям, уже успевшим переодеться в спортивную форму, перекличку по журналу. Считая себя Щербаковым, я спокойно считал ворон и косился на голые ноги девчонок, ожидая пока по алфавиту дойдет очередь до моей фамилии, но не дождался. Хотя это меня совсем не смутило. Мало ли что. Подумаешь, забыли внести в список. Зато вызвали какого-то Розабона. Розабон - раз. Розабон - два. Розабон - три. А я еще подумал, какая безобразная фамилия. Но никто не отозвался. У нас новенький, который почему-то не пришел, решили ребята. И кто он вообще? Мальчик или девочка? И что за странная у него фамилия. Наверно, опять еврей. И вдруг до меня дошло. Бог ты мой, Розабон-то, а точнее Режабек, это ведь я. И мне пришлось, смущаясь и краснея встать, и я начал мямлить, что на самом деле не Щербаков, а Режабек, а Розабон - это просто ошибка в написании. И по мере моего выступления взгляд физрука становился все более подозрительным, а мои не отличающиеся особой тактичностью друзья ржали все сильнее. Но в итоге меня снова записали Щербаковым, таким, каким знали уже пять лет, и так я Щербаковым школу и закончил. Правда, не скрою, Катя, пару раз мне пришлось строго поговорить с некоторыми умниками, которые пытались окликать меня Розабоном.

   А по окончании школы жизнь и вообще закрутилась в бешеном темпе. Нужно было решать, что делать дальше. Перспектива загреметь в армию в те годы меня, наивного пацана, совершенно не пугала, но я не пошел служить не потому, что хотел закосить, а потому, что самолюбие не позволяло дать маху и не поступить в институт. Однако с выбором профессии была загвоздка. Это только моя бесхитростная родня думает, что я всегда мечтал стать врачом. Все было несколько сложнее. У меня в голове тогда сидела мысль и еще о двух видах деятельности. И об одной мечте родители даже и не подозревали, а я тем временем потихоньку собирал нужную информацию. Представляешь, Катя, я, садист и извращенец, в свои юные годы во времена тотального атеизма хотел поступить в духовную семинарию. Как я сейчас понимаю задним числом, меня, наверно, тогда, как выражался один мой знакомый, стукнули пыльным мешком по голове из-за угла. А остановил этот богоугодный порыв другой умный знакомый, который вроде бы меня и поддержал, но, с другой стороны, не без ехидства спросил, а как я отношусь к сотрудничеству с КГБ. А я, дурак дураком, только разинул рот. И тогда приятель объяснил, что практически все духовные лица высшего и среднего ранга действующей православной церкви так или иначе связаны с этой интересной организацией, а на это я никак не подряжался. Я, конечно, вначале возмутился таким поклепом на православие СССР, а затем задумался. А ведь действительно, как в тоталитарном атеистическом государстве, базирующемся на коммунистической идеологии, могла существовать неподконтрольная чуждая христианская идеология? А ответ был прост. Церковь была подконтрольна и прекрасно себя чувствовала в мягких, но крепких объятиях соответствующих советских органов. Надо было только не высовываться и не нарываться. При этом я совершенно уверен, что, как тогда, так и сейчас, в церкви служило большое количество и других, искренне верующих и стремящихся творить добро людей. Но поступать в семинарию я все же расхотел.

   А еще я хотел стать так же, как батюшка, журналистом. Но реакция моих родителей на мое заявление об этом намерении оказалась более, чем странной. Мама испуганно на меня посмотрела и зачем-то пробормотала "окстись", а батюшка неожиданно раскипятился и заявил, что у него нет никаких связей, чтобы помочь мне поступить в медицинский институт, но их более чем достаточно, чтобы меня никогда не приняли на журфак МГУ. Вот так я не пошел учиться и на журналиста.

   А затем началась каторга. Два месяца я не отрывался от книг и готовился к экзаменам в мединститут. Родители, чтобы не мешать заниматься, оставили меня одного в нашей квартире, выразив тем самым мне, семнадцатилетнему балбесу, полное доверие, которое я не мог не оценить, а сами с тобой, Катя, уехали на казенную дачу от папиной работы. И поступлю я в медицинский институт, или нет, теперь зависело только от меня самого. И я не взвидел белый свет. Я поделил сутки на часы, из которых 12 было посвящено учебе. То есть четыре захода по три часа с тремя часовыми перерывами по будильнику. Остальное - сон. Я в девять часов утра по часам садился за ненавистные мне учебники и другие книжки, по которым занимался, и, преодолевая скуку и отвращение, грыз и грыз гранит науки. И я поступил, перебрав на три с половиной балла больше проходного, став студентом 2-го московского медицинского института им. Н. И. Пирогова. Он, кажется, сейчас называется академией.

   А, став студентом, я, Катя, начал все больше и больше отдаляться от семьи. То-то ты, наверно, радовалась, что меня целыми днями не было дома, и некому было, кроме, само собой разумеется, мамы, над тобой издеваться. И я за тебя не волновался. Что мне было волноваться? Ты придешь из своего второго или третьего, уже не помню, класса, а там мама. А она тебя покормит, напоит, выслушает твой подробный девчачий отчет о том, что за день произошло в школе, и начнет затем над тобой измываться. Я был, Катя, уверен, что ты в надежных руках.

   Но я, дурак, как и мои друзья-однокурсники, наивно думал, что каторга - это период подготовки к институту, а это оказалось просто легкой разминкой. Впрочем, Катя, я говорю это только от имени тех ребят, которые поступали за счет своих знаний и рассчитывали в дальнейшем только на себя. И я до сих пор не без стыда вспоминаю ту еще не прошедшую после поступления в институт эйфорию от мысли, что я - студент-медик, с которой пришел на первое занятие по анатомии и, гордый собой, расслаблено, но без особого интереса слушал объяснения о строении позвоночника и позвонков. Все это поначалу казалось таким же глупым, простым и не требующим усилий для понимания, как какой-нибудь урок ботаники в школе. И, само собой разумеется, учебник анатомии перед следующим занятием я открыть не удосужился. Что я с печки свалился, чтобы заниматься такими пустяками? Но выяснилось, что про позвонки нужно было не только прочитать, но и выучить наизусть расположение на них каких-то бугорков и их название на латыни. И, как назло, отвечать вызвали меня. И полагаю потому, что меня вновь подвела фамилия, которая завершалась характерным для среднеазиатских республик окончанием "бек", кстати, подчеркивающим в Азии уважаемый статус её обладателя. И преподаватель, я думаю, не без некоторого сарказма, предположил, что я, вероятно, какая-нибудь "чурка" из Узбекистана, которая и по-русски-то ни бум-бум, а должна еще отвечать и по-латыни. А, главное, моя фамилия была не слишком сложна в произношении. Зато у нас в группе учился отличный парень, грек из Грузии, с фамилией Скитотомиди. Вот ему, в отличие от меня, везло больше. Его фамилию выговорить никто не мог, поэтому во время всей учебы в институте его вызывали реже. В отношении же меня преподаватель оказался частично прав. Он действительно нарвался на "чурку", но московскую. И я, получив "неуд", попал на "отработку", т. е. дополнительное занятие. А мы и так находились в институте с восьми утра до шести, а иногда и до семи вечера, а "отработка" означала, что ты должен прийти еще раз вечером, чтобы отзаниматься полное занятие и ответить невыученный до этого материал.

   Но, помимо того, что с нас на анатомии драли три шкуры, с этим предметом были связаны и другие забавные истории. Я, полагаю, что большинство моих однокурсников и коллег-врачей, если прочитают эти строки, скажут, что я вру, но все мы, по крайней мере, те, кто только закончил школу, начиная изучать анатомию, испытывали некоторые опасения по поводу того, как будем себя чувствовать, когда попадем в окружение человеческих трупов. Но первоначальные страхи оказались беспочвенными. Пролежавшие долгое время в формалине препараты частей тела и органов лишь отдаленно напоминали что-то человеческое. А это нас, студентов, не устраивало. Мы хотели видеть то, что действительно могло пощекотать нервы.

   Надо сказать, что кафедра анатомии находилась на четвертом этаже учебного здания, а первые этажи и подвал занимали судебно-медицинский морг и кафедра судебной медицины. А где же еще можно было пощекотать нервы, как не там? Но с кафедры судебной медицины нас шугали, чтобы не мешались, а вот морг был совершенно доступен. Заходи - не хочу. И мы выкраивали время, чтобы группками по два-три человека спуститься вниз поглазеть, а заодно и укрепить силу воли. Ты, Катя, наверно, видела в зарубежных, а сейчас уже и российских фильмах, что морг - это чистенькое помещение, в котором в оцинкованных холодильных ячейках по одному хранятся тела умерших или убитых. И только в момент надобности их аккуратненько вынимают, чтобы потом закрыть вновь. Все это фигня. Наш простой советский морг выглядел иначе. Это был мрачноватый, плохо освещенный подвал с холодильными камерами, как на мясокомбинате, в которых вповалку валялись на полу мужские и женские трупы с бирками на ногах, а в коридоре у стеночки на каталках лежал прикрытый простынками "свежачок", ожидающий судебно-медицинского вскрытия или привезенный сразу же после него. Другими словами, сестренка, свеженькие или уже разрезанные от шеи до лобка и потом зашитые трупики. Именно этот "свежачок" и представлял для нас, студентов-"первоклашек", наибольший интерес. И как-то я потащился туда один. Морг, как всегда, был безлюден, а свет неярок. Как обычно, у стены рядком стояли каталки с трупами. Я решил начать осмотр с самой дальней. Но, бог ты мой, когда я проходил мимо второй каталки, из-под простыни высунулась здоровенная мужская рука и, перегородив мне дорогу, вцепилась в карман моего халата. Так, по крайней мере, это выглядело. И мне, мягко говоря, несколько "поплохело". Я, сглотнув от страха, откинул простыню и увидел уже вскрытый труп крупного, покрытого татуировками мужчины, который безразлично лежал с откинутой в сторону, повисшей на моем кармане рукой. Прошло, наверно, минуты две, а я продолжал его разглядывать и только потом рискнул отцепить крепко зацепившиеся за мой халат пальцы и уложить руку обратно на каталку. А она, как назло, все время соскальзывала и падала, но почему-то в этот раз не в сторону, загораживая проход, а вертикально вниз. Вот такая, Катя, странная история, которая наверняка объяснима какими-нибудь заурядными причинами, но любопытная. А почему рука высунулась именно в тот момент, когда мимо проходил я? Я ведь каталки и тела не касался.

   И вообще на кафедре анатомии мне и моим сокурсникам мужского пола пришлось испытать много странных ощущений. К примеру, на самой кафедре в формалиновых ваннах хранились не цельные трупы, а только их части, и, если по роду занятий было необходимо человеческое тело целиком, мы спускались за ним в морг. Естественно, был грузовой лифт, который поднимал тела в "судебку" или к нам, но он был старенький и часто ломался. И тогда нам, пацанам, приходилось тащить покойников на носилках на четвертый этаж по лестнице, совершая целое путешествие, во время которого особое удовольствие получал тот, кто шел сзади. Мало того, что на него приходилась большая часть веса, но труп еще и начинал соскальзывать вниз, и, чтобы уравновесить нагрузку и уменьшить сползание, заднему приходилось поднимать носилки до уровня плеч, но покойник, зараза, сползал все равно, хотя и меньше. Ты, Катя, не представляешь, как нам, пацанам, "нравилось", когда пятка трупа внезапно упиралась кому-нибудь в нос или щеку.

   Все это на самом деле пустяки, но они, тем не менее, в какой-то степени влияли на наши взаимоотношения с обычным миром, в котором ни трупов, ни их частей не было. Один мой тогдашний приятель увлекся в тот период анатомией и начал ходить на студенческий кружок. А студенты занимались там в основном препарированием. И вот как-то вечером я ехал с ним вместе на троллейбусе домой. Нам повезло, и мы даже сидели, благо стариков, старушек и беременных женщин рядом не было. Мы оживленно беседовали, или, точнее, мой друг мне что-то оживленно объяснял, оседлав своего конька, анатомию, а я клевал носом. И все было бы хорошо, если бы приятель, вконец рассерженный моим безразличием к теме, не решил перейти к более веским аргументам. Он достал из своего портфеля целлофановый пакет, а из него частично препарированную человеческую руку от кисти до локтя и стал размахивать у меня ею перед носом, тыкая пальцем в какие-то артерии. Немножко увлекся, так сказать. Представляешь, Катя, в какой "восторг" пришли окружавшие нас, ни в чем не повинные пассажиры?

   Но тяжелыми оказались только первые два года обучения в институте, когда изучались базисные медицинские дисциплины и происходил основной и практически окончательный отсев неуспевающих студентов. А дальше потихоньку интенсивность занятий начинала уменьшаться и, в первую очередь, за счет того, что меньше надо было механически зубрить, а больше понимать. А когда понимаешь, оно и запоминается намного легче. И постепенно студенческая жизнь становилась все больше и больше похожей на "халяву". Правда, дома я раньше появляться не стал, но к учебе это уже не имело никакого отношения. Возраст, знаешь ли, был такой. А ты, Катя, в те годы тоже была уже ничего себе бабцом, вступившим, выражаясь языком педиатров, вначале в препубертантный, а затем пубертантный возраст. Ох, зря я тебе тогда не уделял достаточного внимания. Отбилась ты от моих рук. Хотя, странное дело, мне тогда совершенно ошибочно, как я полагаю, показалось, что ты начала меня немного ревновать к моим реальным или выдуманным тобою подружкам. Видимо, у тебя от чувства полной безысходности развилось нечто вроде стокгольмского синдрома. Надеюсь, ты слышала о таком. Я прав, Катя? Но, как я и не сожалел, что не могу уделить тебе достаточного внимания и поиздеваться, я верил, что мама не подведет и спуску тебе не даст. А батюшка придет и добавит.

   И так мрачно и уныло прошли еще несколько лет твоего мученического девичества, но весело и незаметно пробежали годы моей учебы в институте. И я влюбился. Я делал это много раз и до этого, но, по непонятной мне причине, особым успехом у девочек не пользовался. Видимо, они уже тогда интуитивно чувствовали, что имеют дело с садистом и будущим алкоголиком. А вот новая девочка дала маху и потеряла бдительность, и в итоге вскоре после получения диплома врача я на ней женился. И как ты, Катя, понимаешь, тогда уж мне стало совсем не до тебя. У меня теперь была своя собственная игрушка, которую я мог мучить. И я даже переехал к ней жить. А потом у нас родился сын, которого я назвал Сашей в честь своего отчима. И он в итоге стал Александром Александровичем, тем, кем я мог бы и хотел стать, но не стал, поскольку много лет до этого возникли какие-то неизвестные мне до сих пор проблемы с моим усыновлением, и мальчику Саше Режабеку стать Сашей Щербаковым на законных основаниях не пришлось. Если бы, Катя, я был тобой, то, наверняка, сделал бы из этого вывод, что батюшка просто побрезговал записывать себе в родню нелюбимого пасынка, который, кстати, мог бы в дальнейшем предъявлять и какие-нибудь права наследования.

   Говорят, дети вольно или невольно повторяют историю своих родителей. И это правда. В моем случае судьба позабавилась надо мной оригинальным манером. Я не испытывал иллюзий в отношении того, насколько удобно в СССР носить фамилию Режабек, и посоветовал своей невесте сохранить свою девичью Шарай, тоже не сахар, но намного более простую. И, когда у нас родился ребенок, по матери записал его Шараем. А потом сообразил, что в нашей молодой семье Режабеков, Режабек-то только я, а жена и сын нет. Точь в точь как когда-то, когда в аналогичной по составу семье Щербаковых, пока ты, Катя, не родилась, был только один Щербаков.

   А ты после моего ухода из семьи могла вздохнуть спокойно. По крайней мере, один мучитель перестал тебя донимать. Но дальше произошло нечто странное. И года не прошло с моей свадьбы, как ты привела в дом мальчика, с которым стала жить в гражданском браке. А я просто разинул рот от удивления на тебя, тихоню и маменькину дочку, а еще больше на своих родителей. Мне и в голову не могло прийти, что они настолько либеральны, что будут сквозь пальцы смотреть на свою едва достигшую шестнадцатилетнего возраста дочь, приведшую к ним, хотя и чуть более старшего, но все еще несовершеннолетнего пацана. Я бы в свои шестнадцать привести жить к нам в дом на "пмж" девочку не рискнул бы, даже живи мы тогда в трехкомнатной квартире. Но я рот как открыл, так и закрыл. Однако одна вещь вызвала у меня недоумение. Если тебя, Катя, так уж сильно мучили в родном доме твои собственные мама и папа, то почему же ты привела мальчика к ним, а не сбежала к нему? На привязи тебя ведь точно никто не держал. А пацан, кстати, оказался классный и тоже Саша (просто наказанье с Сашами). Умный, веселый. Мне, к примеру, всегда с ним было по кайфу. Но опять беда. Как я потом догадался задним числом, он уже тогда тебя начал разочаровывать. Ты, вся такая наивная и бесхитростная, полагала, что Шурик Климов, в дальнейшем ставший твоим первым мужем и отцом твоего единственного ребенка, дочери Алисы, защитит тебя от тирании матери и потакающего этой тирании отца. Но мир, как всегда, оказался к тебе несправедлив, и твой, казалось бы, самый близкий и любимый человек оказался обманщиком, который, вступив в коалицию с тещей и тестем (какой кошмар! какое коварство!), тоже начал тебя мучить. И делал это более двадцати лет (так ведь, по-моему?), вначале живя с тобой и родителями, а потом в отдельной двухкомнатной и затем трехкомнатной квартире, которые купила вам твоя мать-тиран. Но, слава богу, в конце концов, и от этого Климова тебе удалось избавиться, и после почти тридцати с лишним лет ужасных страданий, ты, наконец, нашла свое счастье в лице твоего нынешнего мужа, дай бог ему здоровья и, главное, удачи. А то вдруг окажется, что и он недостаточно хорош, чтобы оценить величие твоей души?

   Я дописал последнее предложение, Катя, и задумался. Меня вдруг начали мучить угрызения совести. А что такое и зачем я пишу? Ведь исповедь твою я не дочитал. И, может, дальше текст совсем иной, и моя ирония в отношении тебя неуместна? И, клянусь, сестричка, я полез в интернет. И прочитал "Мама, не читай" от корки до корки, не пропуская ни слова. И успокоился. Слава богу, пронесло. Ты меня не разочаровала. Моя совесть может спать спокойно. Все оказалось даже глупее и хуже, чем я предполагал. И снова повторюсь, не потому, что ты не умеешь писать, а потому, что сама себе, даже не замечая, противоречишь, или пишешь о том, о чем не могла и не можешь в силу определенных обстоятельств иметь понятия. Твое произведение во многом построено на ссылках на конкретные разговоры с матерью, в которых она то делится с тобой воспоминаниями из прошлого, то внезапно, совершенно потеряв лицо, прикидывается больной и плаксивой, стараясь вызвать к себе жалость, то вдруг зверем набрасывается на тебя, несчастную. Для меня это выглядит странным, потому что никогда и ни при каких обстоятельствах наша гордая, по твоему выражению, "держащая фасон" мама не выбрала бы на роль исповедника сопливую девчонку вроде тебя, не позволила бы при тебе распускать нюни, а уж несчастных и болезненных, к каким ты причислила и себя, вообще никогда не обижала. Юродивых жалела, был такой грех, а вот юродствующих, как некоторые, презирала. Это точно. Понимай, как знаешь. Более того из твоего произведения логичнее было предположить, что на роль исповедника и хранителя грязных тайн семьи выбрали бы скорее меня, успешного, умного, красивого т. п. сына (правда, алкоголика), а я понятия не имею, о чем идет речь. У меня возникло даже ощущение, что у нас с тобой разные родители, одни мои, а другие - твои, те, которые все отрицательные черты характера берегли только и только для тебя. Ведь даже никто из окружающих нас людей не подозревал, насколько лицемерны, зловредны, тираничны и трусливы наши папа с мамой. А в исповеди, сестричка, тебе скорее всего надо было ссылаться не на то, что ты услышала от матери, а на то, о чем проговорился, скажем, по пьяни старший брат. Это бы по тексту было правдоподобнее. Заодно могла бы и добавить, что поэтому-то я впоследствии, не выдержав гнусности известного мне компромата на родителей, и запил. Но я в общем даже не утверждаю, что то, что ты написала, брехня. Это вероятнее всего компиляция сведений, вырванных из контекста разных взрослых разговоров, краем уха услышанных девочкой-подростком, а также сказок, сериалов и книжек, Золушка ты наша.

   И еще одно маленькое отступление. Я, Катя, с улыбкой и вниманием прочитал все, что касается лично меня. Благодарю, что не забыла брата. И мне практически нечего добавить. Я вполне удовлетворен, и написанное искренне меня позабавило. Позволю себе лишь реплики по двум пунктам, поскольку не понял, какое это имеет отношение к генеральной линии исповеди и прямо не касается наших с тобой взаимоотношений. Хотя, должен заметить, что любая допущенная неточность всегда ставит под сомнение правдивость всего текста.

   Первое. Ценю твое мнение, как и мнение твоего супруга по поводу моего рассказа. Хотя больше был заинтригован не тем, что вы прочитали мой рассказ, а тем, что он вообще попал к вам. Но все-таки одно не понял. Зачем ты, назвав меня графоманом, после этого, как бы сожалея, написала, что хорошо, что я не обратился к тебе, чтобы узнать твое мнение. Но ты ведь уже написала, что думаешь о моих литературных способностях. Так зачем, милая, потом вдруг строить из себя "целку" и делать вид, что, хоть и сделала "пук-пук", но, пардон, случайно? Несолидно как-то. Это в разговоре можно ляпнуть что-нибудь, не подумав, а в письменной речи - нет. А ты ведь хотела, чтобы я узнал, что считаешь меня графоманом, я и узнал. Затасканный, кстати, Катя, для тебя прием. Ты ведь и так назвала свое произведение "Мама, не читай" специально, чтобы она прочитала.

   И, второе, на кой ляд ты, Катя, стала писать о моей жизни в Израиле. О ней-то ты вообще понятия не имеешь. Ты ведь даже не знаешь, где я живу. А врачом в Израиле я проработал 15 лет, а не три, как получается из твоего текста, и работы не "лишился". Это я "лишил" работу своей персоны, хотя в больнице и не хотели, чтобы я уходил. Но медицина, которой отдал 25 лет жизни, мне тогда уже совсем встала поперек горла, и я с ней распрощался. Но по своей воле и не пожалел.

   А теперь я хочу снова вернуться снова к хронологии этой истории, хотя уже успел сильно забежать вперед.

   Первые лет шесть-семь нашей жизни в Москве в отличие от прежних были довольно безрадостными. Мама с головой ушла в литературу, хотя написанные ею романы, рассказы и пьесы не печатались и не приносили в дом ни копейки денег, а батюшка делал, что мог, чтобы мы хоть как-то существовали. Начав в "Комсомолке", он перешел с повышением в более солидное, хотя и незнакомое широкой публике издание журнал "Журналист", а затем в престижный и известный в середине-конце 80-х годов своей злободневностью журнал "Огонек" Виталия Коротича. Но, Катя, я был поражен характеристиками, которыми ты его, нашего и твоего, в первую очередь, отца-кормильца, наградила. Т. е. своего родного папу, моего отчима, которого по логике твоего произведения я должен недолюбливать. Выдвиженец, приспособленец, трус и слабак под пятой деспотичной жены. Мне, Катя, такой Щербаков неизвестен. Мне трудно назвать его красавцем, но он вряд ли на это обидится. Невысокий, худенький, сутуловатый, сильно близорукий. Но именно он отбил красавицу-жену у высокого, плечистого, крепкого и без сомнения куда более привлекательного мужчины, которого ты, Катя, никогда и не видела, моего биологического отца. Я и сам удивлялся, как это могло произойти, но произошло. И я от такого оборота истории только выиграл. Но, извини, Катя, за банальность, мужские достоинства (не в пошлом понимании этих слов) определяются не внешними данными. А в батюшке всегда была некая неожиданная несгибаемость, удивительная для такого доброжелательного и неконфликтного человека. Он мне всегда напоминал Ливанова в роли Саши Зеленина из фильма по повести Аксенова "Коллеги". Вроде бы ботаник, ан нет. А то, что ты пишешь, Катя, про льготы по работе, якобы как о результате приспособленчества, то это - вообще чушь. Их давали не за заслуги и не за услуги. Они были независимы и от личности человека, и от его партийности. Совокупность льгот, а они были ох какие разные в то, советское время, определяла должность. Хочешь-не хочешь, а получай. Смешно, Катя, и твое пренебрежительно-неуважительное отношение к тому, что батюшка был какое-то время секретарем партийной организации, "парткомычем", как их тогда называли. Это опять говорит о полном невежестве и непонимании функции "парткомычей" в те времена в коллективе. И, в первую очередь, того, что "парткомычи" не назначались, а выбирались. Я, Катя, вовсе не собираюсь оспаривать хорошо известный факт, что при что наличии у человека соответствующего склада характера работа в этой должности могла весьма и весьма способствовать карьерному росту, но нужно помнить и том, что партийные организации вовсе не были сделаны под копирку и сильно отличались и по образовательному уровню, и по количеству членов. В крупных коллективах, при наличие избытка безликой серой массы, характерного для больших производств, быть секретарем парторганизации было более, чем престижно. Другое дело, парторганизация при не очень небольшом штате редакции журнала, где все друг друга хорошо знают, образованы и умны. Где никто "парткомычем" быть не хочет, потому что это - одна головная боль. Никаких денег или дополнительных льгот эта должность не приносила, а только заставляла заниматься дурацкими вопросами типа, заплачены ли партийные взносы, или нет, и готова ли редакция к встрече очередного советского праздника. Надеюсь, что им, журналистам, хотя бы не нужно было, как комсомольцам, за которыми тоже нужно было якобы присматривать "парткомычу", выпускать стенгазету. Поэтому в маленьком коллективе только идиоты могли избрать на эту должность карьериста или склочника. И поэтому батюшку его коллеги скорее всего во время очередных перевыборов просто, что говорится, сдали с потрохами, будучи уверенными, что он глупостями их донимать не станет и подсиживать не будет.

   Я, кстати, Катя, был удивлен, что ты почему-то не захотела упомянуть, что твой папа по праву может считаться одним из отцов-основателей канала "Эхо Москвы". Факт, который нынешнее его руководство не любит упоминать, хотя даже само его название придумал никто иной, как Александр Сергеевич. Родителей, Катя, надо знать, а не выдумывать о них истории.

   Этот же плохой период нашей жизни ознаменовался изменением характера и поведения наших, несмотря ни на какие трудности, частых гостей, т. е. когда-то молодых журналистов, которых когда-то мальчишкой знал и я, но уже, как и наши родители, куда более степенных и заматеревших. А они большей частью делились на две категории: на тех из прежней жизни, которые остались в Ростове или Волгограде, и делали карьеру там, и тех, которые тоже перебрались в Москву. Первые, как правило, были давно и хорошо устроены и стали местными начальниками большего или меньшего масштаба. Они с иронией и снисхождением смотрели на наш убогий быт, но любили вспоминать молодые годы и частенько после бурного и веселого вечера просыпались утром у нас на одеялах, лежа поперек крохотной кухни. Спал, уступив очередному гостю свое кресло-кровать, частенько, но не без удовольствия на кухне и я. Вторые, приехавшие в Москву, кто раньше, кто позже нас, были вроде бы и ближе нам по духу, но, с другой стороны, постепенно становились все более чужими. Они ведь тоже успели остепениться и заматереть. И, хотя им были совершенно понятны проблемы выживания, с которой столкнулись наши, Катя, родители, взаимоотношения бывших близких друзей между собой развивались со временем не в сторону укрепления, а, наоборот. И на это были объективные причины. Во-первых, все уже были значительно старше тех мальчишек и девчонок, которыми они, по сути, были в периферийных молодежных газетах, а возраст, как известно, не улучшает характер и не прибавляет ума. Но главное было даже не в этом. Просто Москва разбросала их по разным изданиям, которые даже в советское время позволяли себе быть более либеральными или более консервативными. И старых друзей начала разводить в стороны разница в мировоззрениях. И поэтому посиделки становились все более напряженными, а страсти постепенно накалялись. Я, к примеру, до сих пор помню жаркий спор, возникший у нас дома в 1968 году по поводу ввода войск в Чехословакию, когда наши родители настаивали на том, что это - агрессия против чужой страны, а любимый всеми душа компании дядя Саша Яковенко рвал на себе рубаху и орал, что идет добровольцев воевать против капиталистических приспешников, стремящихся разрушить социализм в братской славянской стране. И с каждым годом раскол точек зрения только усугублялся, а количество сохранившихся старых друзей уменьшалось. Кстати, с семьей дяди Саши наши родители дружили дольше всех остальных, а ты, Катя, повзрослев, успела познакомиться с его двумя сыновьями.

   А еще я, сестричка, не понял ту часть твоей исповеди, в которой ты утверждаешь, что мама со страхом умоляла тебя, не дай бог, никогда не передавать никому того, о чем говорилось дома в компании гостей из-за угрозы грозящих нам репрессий и чуть ли не лагерей. Если такое говорили тебе, то нечто подобное должен был слышать и я. Но не слышал. Или мои родители так вдруг изменились? А я всегда шокировал друзей и бедных учителей своими пацанячьими, но, в общем, диссидентскими высказываниями. В итоге учителя жаловались родителям или вызывали маму в школу, а я получал нахлобучку, в конце которой мама, сдерживая смех, дружески советовала придерживать болтливый язык, но в ее словах не было ни угрозы, ни страха перед реакцией советской власти. Не надо, Катя, считать родителей глупее, чем они есть. Никто из родителей никогда и не думал опасаться, что дурацкая болтовня их детей в школе может заинтересовать какие-нибудь серьезные советские органы. Не нужно, Катя, пытаться изображать брежневские времена сталинскими.

   В этот же период, может, чуть позже в доме стали появляться неприятные, но ухоженные личности, которые и вели себя, и говорили не так, как другие знакомые мне взрослые. Все они были связаны, или утверждали, что связаны, с издательствами, и предлагали свои услуги в организации публикаций маминых произведений, но небезвозмездно. А цена была или значительный процент гонорара или соавторство. Маме тогда в целом удалось спастись от самых вопиющих форм издательского рэкета, но, перебороть ту же, практически легальную схему, но в кино, уже не смогла.

   Этот же период, Катя, описывается тобой, как период, когда твои ручки и ножки мерзли, бедные ступни стирались от неудобной обуви до кровавых мозолей, а ты за неимением колготок, чтобы согреться, пришивала чулки к трусам. Не буду врать, я видел этот гибрид одежды в нашем доме. Я тогда так и не понял, что это значит. Помнишь, я упоминал твою няньку Бабаню, которая грела себе зад, усаживаясь на вскипевший чайник, так ты могла бы и не утруждаться и воспользоваться ее способом. Но, если ты предпочла пришить чулки к трусам, you are welcome. Но только я все же хотел тебя спросить, ты действительно веришь, что все в доме было специально повернуто против тебя, несчастной. Тебе в голову не приходило, что не ТЫ была бедной, а МЫ все были бедными. Даже нищими той унизительной нищетой, которая не позволяла родителями покупать ничего дороже ширпотреба ближайших магазинов, да и то только тогда, когда в доме появлялись деньги, несмотря на такой удивительный парадокс того времени, как наличие у батюшки служебной дачи.

   Ты, Катя, многократно повторила в своей исповеди, какая мама темная неухоженная и безвкусно одетая провинциалка. Я не собираюсь тебе, аристократка ты наша, напоминать известную поговорку "о вкусах не спорят", тем более, что семейство Шпиллер неизвестно ни миру, ни даже Израилю как эталон хорошего вкуса и интеллигентности, я скажу другое. Тебе, Катя, сейчас 45 лет. Ты немалую часть своего произведения посвятила себе, взрослой и любимой. Поделилась всеми ощущениями своего ухоженного, намазанного разными кремами, измученного массажами, бассейнами, а, главное, бездельем тела, разве что не сообщила, какой у тебя стул. Маме в тот период, когда ты пришивала (до сих пор, кстати, не уверен, что это сделала ты) трусы к чулкам была приблизительно тех же лет, как ты сейчас. И я полагаю, ей тоже хотелось хорошо одеваться, иметь дорогую косметику и лежать, подобно тебе, ничего не делая, кверху пузом на солнышке. Но она не могла себе этого позволить. Так как же тебе, Катя, хватает наглости попрекать маму за то, что она экономила на всем в ущерб качеству и внешнему виду, стараясь уложиться в рамки нашего убогого семейного бюджета?

   Мне, Катя, показались странными твои относящиеся к той поре претензии, что оказывается тебя ничему, кроме ненавистной музыки, не учили или не хотели учить, делать уроки не помогали и вообще бросили обучение тебя навыкам выживания в этом ужасно несправедливой к тебе жизни на самотек. И, самое обидное, мама не захотела помогать тебе решать задачки по математике. (Я открою тебе, Катя, страшную правду. Мама так же поступила и со мной.) Из чего ты сделала вполне логичный вывод, что все эти рассказы о маминых школьных успехах всего лишь блеф. А она и сама ничего не понимает. Тогдашняя недалекая девочка Галя просто оказалась чуть умнее детей тупых шахтеров захолустного городка. А, как известно, каков городок, таковы и учителя и образование. И это в целом близко к истине, когда речь идет не о точных науках. А вот здесь загвоздка. Ты, Катя, то ли забыла, то ли по невежеству не знаешь, но образование в СССР было унифицированным. И учебники в Москве, не отличались от учебников в Дзержинске. И там и здесь были те же десятичные логарифмы и тригонометрические функции, теорема Пифагора не преподавалась в облегченном для шахтеров варианте в Дзержинске так же, как и закон Бойля-Мариотта. И решала мама те же задачи, и учила те же формулы, что и ты. А за 30 лет, которые разделяют время обучения нашей мамы и тебя, в программе точных наук никаких принципиальных изменений не произошло. Смешны, Катя, и твои намеки на сложность школьной программы 70-х годов. Я, Катя, учился в трех разных городах в трех разных спецшколах и выдержал. Хотя в Ростове попал даже не просто в английскую школу, а еще и, так называемого, безотрывного письма, не хочу тратить время на глупости и объяснять, что это такое. Но факт, что потом в Волгограде пришлось переучиваться, налицо. Кстати, твой папа, который пишет хоть и разборчиво, но как курица лапой, вообще в школе писать не учился. Он сильно болел в первый год и много пропустил, поэтому пришлось учить его дома. Мне же, Катя, к примеру, уже в Москве экономическую географию пришлось учить на английском языке, т. е. на языке, на котором ее преподавали. Но я выжил. Правда, английский, хотя и получил за него четверку на выпускном экзамене, толком не выучил. Так что, Катя, про сложность школьной программы в обычной школе расскажи кому-нибудь другому.

   Но выяснилось, что проблема не только в том, что мама не помогает решать тебе задачки, но она еще и такая неумеха, у которой нет швейной машинки, и не может помочь тебе в девчачьих заданиях по труду. Какая драма. Какой облом. Я расскажу тебе, Катя, одну историю. Когда я учился в Волгограде, кто-то не очень умный решил, что нет смысла на занятиях по труду разделять мальчиков и девочек. И как-то мы все получили задание сшить фартук. Естественно, у всех пацанов челюсти поотвисали. И ничего. Твой непутевый братик выкроил и иголочкой с ниточкой безо всякой машинки, правда, чуть не матерясь, несмотря на юный возраст, подшил. Правда, со сдачей учительнице швейного изделия припоздал, но свою пятерку получил. Потому что, Катя, в жизни надо заниматься не поисками того, кто за тебя что-то сделает, а делать самому.

   Ты в исповеди не один раз упомянула и извинилась, сразу себя прощая, за то, что не умеешь готовить, потому что мама тебя не научила. Извини, Катя, а почему я умею? Почему я умею варить украинский борщ, а ты нет? Может, и в этом проявилась дискриминация по отношению к тебе? Или мама давала мне конспиративные уроки кулинарии? Почему я до сих пор уверен, что в тот период, когда уже в моей собственной семье почти каждую неделю были гости, часть из них приходила просто пожрать, потому что я, научившись у мамы, вкусно готовлю?

   А вот к середине 70-х в жизни нашей семьи стал, как на Курской дуге, намечаться коренной перелом. Во-первых, с наших родителей и меня свалился груз тревожного ожидания, связанного с окончанием мной школы и сдачей экзаменов в институт. Во-вторых, мы из маленькой двухкомнатной, слава богу, переехали в кажущуюся тогда огромной трехкомнатную квартиру и смогли, наконец, разъехаться по разным углам. А, главное, в литературной среде к маме начало меняться отношение. Ее еще не начали печатать, но совершенно очевидно, что заметили. И в доме стали появляться известные в стране литературные критики. К этому же периоду относится знакомство мамы с Георгием Николаевичем Мунблитом, сценаристом популярных в свое время комедий "Музыкальная история" и "Антон Иванович сердится". Знакомство с ним и его женой Ниной Николаевной, ставшей маме близкой подругой, во многом способствовало тому, что маму в дальнейшем начали издавать, а по ее произведениям снимать фильмы. В этот же период незаметно стал меняться и круг знакомых батюшки. Как я уже упоминал, дороги родителей с их друзьями из прежней жизни незаметно, но без обид и к взаимному удовлетворению разошлись, и в доме стали появляться журналисты другого круга и ранга. Тогда же батюшка начал ездить в короткие командировки заграницу, правда, в основном по соцстранам, но это все равно для СССР было большой удачей. Я до сих пор помню первые в моей жизни фирменные джинсы "Rifle", которые он мне привез из Болгарии, когда я был уже студентом.

   А затем под дурацким названием "Вам и не снилось", испортившим оригинальное "Роман и Юлия", которое намного более соответствовало историческому литературному источнику, напечатали мамину повесть. А позже сняли фильм. И машинка потихоньку закрутилась. И в доме не сразу, но постепенно появился достаток. Но родителям уже было хорошо за сорок, и на себя тратить деньги они не умели. Более того, и учиться этой в общем нехитрой науке не стали. Так их доходы всегда и шли на построение нашей с тобой, Катя, благополучной жизни. А первым их солидным капиталовложением стала двухкомнатная кооперативная квартира для моей молодой семьи, купленная перед рождением сына в 1984 году. Должен, Катя, тебе заметить, что с 1986 года и момента, когда я стал ассистентом кафедры инфекционных болезней ММСИ, а моя зарплата сравнялась с зарплатой батюшки, я и моя жена Лера (Валерия), а не какая-та Мурочка, как ты почему-то называешь ее в своих хрониках Нарнии, брать какие-либо деньги у моих и ее родителей перестали. Более того, уезжая в Израиль и встав перед необходимостью доплатить за квартиру недостающую до ее полной стоимости сумму в ЖСК, иначе я ее не мог продать, я попросил недостающие деньги у матери, но все вернул. Кстати, по ценам 90-го года наша тогда уже трехкомнатная квартира в хорошем доме в Москве на свободном рынке стоила около 5 тысячи долларов. Представляешь, Катя, какой облом.

   Когда я, Катя, еще учился в школе, разница в материальном достатке родителей детей мало бросалась в глаза, потому что, как, кажется, и в годы твоей учебы, все, и мальчики, и девочки, носили одинаковую школьную форму. Разницу можно было заметить только на переменках, когда небольшая часть учеников, "буржуинов", доставала из портфелей разные по цене и "деликатесности" завтраки. У меня завтраков никогда не было, да и не надо было. В школе была столовая, где нас кормили. А самыми крутыми из детей были те, кто мог принести в школу что-нибудь заграничное, "жвачку", например. У нас в классе, как, наверно, и в любом другом, был толстый претолстый мальчик, который, конечно же, был мишенью нападок мальчишек-озорников. Но папа у него был какой-то "выездной" чин и привозил, естественно, сыну всякие заграничные сокровища. Так этот парнишка навострился откупаться от своих мучителей жевательной резинкой. Я был озорным и ехидным пацаном, по недоумию не стесняющимся злых шуток, но слабых никогда не обижал. По крайней мере, старался этого не делать. Меня этому научила мама. Не могу сказать, что я встал на защиту того толстяка от всех. Но сам его не обижал и крайности со стороны других пресекал. За это тоже получал "жвачку". Но не как мучитель.

   А вот, когда я поступил в институт, тут уж всем было видно, у кого в кармане вошь на аркане. Но я, хоть и комплексовался, но сильно не переживал. Я был уверен, что свое место все равно займу за счет ума и чувства юмора. И частично оказался прав. Но все равно разница в материальном достатке, хотя мои друзья сроду даже не намекнули, что она существует, все же чувствовалась. Может, только у меня в голове. А мне так хотелось их чем-нибудь удивить. И я не нашел лучшего решения, как начать эксплуатировать батюшку, журнал которого относился к огромной издательской империи "Правда". А в "Правде" было много пансионатов для сотрудников. И я встал на горло твоему папе, Катя, чтобы он организовал для меня и моих друзей путевки в очень неплохой подмосковный дом отдыха в Планерном. Батюшка кисло скривился, но я не удивился. Я знал, что использовать свое служебное положение в своих целях, даже если речь шла о членах семьи, ужасно не любил, а тут и вообще бог знает какие друзья. Но с его горла я не слез и додавил. В итоге я свозил друзей и даже не один раз в Планерное, в какой-то степени усмирив свои собственные комплексы.

   Но одно место, ресторан дома журналистов, не давало мне покоя. Это ведь почти булгаковский "Грибоедов". И как-то я выкрал у батюшки удостоверение члена союза и попробовал пройти туда вместе с друзьями. Но номер не прошел. Face control меня не пропустил, уж больно молодо я выглядел. Другими словами, я облажался перед своей смешанной юношеско-девической компанией и очень из-за этого переживал, затаив недоброе против ЦДЖ. И, когда уезжал уже в Израиль, решил, что пора свести счеты с этим ни в чем не повинным местом досуга журналистов. Мне перед отъездом, как положено, надо было отгулять отвальную, а заказывать банкет в обычном, пусть и престижном ресторане ужасно не хотелось. И я вспомнил про ЦДЖ. Но на мою умильную улыбочку и незатейливые намеки на то, что хорошо бы прощальный банкет устроить в доме журналистов, батюшка категорически ответил, что заниматься подобными глупостями, как организация мне банкета, не будет. А мне и не надо было. Я так и ему сказал. И объяснил, что мне нужно только его формальное согласие на банкет в ЦДЖ на случай, если вдруг возникнут вопросы, чтобы он знал, о чем речь, а с дирекцией ЦДЖ от его имени поговорю я. Батюшка снова скривился, но возражать не стал. И я позвонил директору и представился ответственным секретарем журнала "Огонек" Александром Сергеевичем Щербаковым, человеком достаточно известным в журналистских кругах. И наплел ему, что якобы хочу отметить сыну, то бишь себе самому, годовщину свадьбы. Но меня ждало разочарование. Вежливый и внимательно слушавший директор вдруг рассыпался в извинениях и сказал, что рад бы помочь, но ЦДЖ и ресторан закрыты на ремонт. Вот такая непруха. Повисла пауза, и я уже хотел повесить трубку, когда директор в раздумьи добавил: " Хотя ресторан, наверно, мы временно могли бы на день банкета и открыть". И, Катя, даже несмотря на определенные сложности, потому что часть продуктов и выпивку пришлось везти из других точек, для меня, меня одного, на один день открыли ресторан закрытого на ремонт ЦДЖ. Но отвальная удалась на славу. И я закрыл свой счет с домом журналистов. 1:1.

   Я и сам не очень понял, почему вдруг вспомнил про историю с ЦДЖ, но, видимо, хотел, Катя, еще раз показать, что в жизни человек сам должен решать свои проблемы. А твоя исповедь, кроме постоянных жалоб на нелюбовь и тиранию чудовища-матери и потакание этому отца наполнена причитаниями, что тебя ничему не учили. Интересно мне знать, а чему ты научила собственную дочку, которая, насколько мне известно, тоже ничего не умеет? Но бог с ней, с Алисой, я не собираюсь переводить разговор на нее.

   Более того, я собираюсь привести доказательства, что наши родители - монстры. У меня ведь, Катя, прости, даже слезы от этого наворачиваются, тоже в детстве не было мамы, которая, читала мне по вечерам книжки, ждала, волнуясь, с обедом, клала завтраки в портфель перед школой, сходила с ума от того, надел я шарф или нет, не было папы, который играл со мной футбол, ходил на рыбалку или учил хитрым приемчикам борьбы, другими словами, не было канонизированных идеальных родителей из какой-нибудь слащавой книжицы. Но у меня были родители, с которыми никогда не было скучно. Я, открыв рот и выпучив от удивления глаза, мог бесконечно слушать их истории. Я знал, что всегда могу задать самый хитрый не обязательно детский вопрос и получу интереснейший нестандартный ответ, сильно отличающийся от уже известного мне варианта, полученного из дворовых источников, в школе или из телевизионных передач. А на шарфики и на, слава богу, редчайшие и очень непродолжительные моменты их неизвестно откуда свалившегося на мою голову сюсюканья надо мной мне было наплевать. И я с детства понял, что каждый человек может дать только то, что может. И играл со мной батюшка в футбол, или нет, мне было безразлично. И, если выяснялось, что, когда я голодный приходил из продленки, всю еду в доме, приготовленную мамой, подчистую подъели внезапно завалившиеся гости, драмы из этого не делал. Но зато я хорошо помню того батюшку, с которым азартно резался в купленный им детский бильярд, батюшку, который научил меня играть в шахматы и ездить на велосипеде. А в футбол и хоккей я научился играть и без него, как и тому, как выживать среди таких же, как я, сверстников-волчат. Я помню маму, которая научила, может, самому главному, тому, о чем ты, Катя, отозвалась так презрительно, пониманию необходимости во всех жизненных обстоятельствах "держать фасон", а это значит сохранять свое лицо.

   Если, Катя, рассматривать историю наших с тобой взаимоотношений, то ее совершенно четко можно разделить на два периода, период "до" и период "после". В период "до" у меня была сестренка, которую я знал до своего отъезда в Израиль. А в периоде "после" существует некая дама, которая мне незнакома.

   Ту первую девочку, похожую на Аленку с шоколадки, все любили и старались баловать, хотя иногда она становилась невыносимой, как и всякий "залюбленный" ребенок. Но проблем с девочкой не было, да никто и не ожидал, что у такой симпатяшки они могут быть. Девочка росла и в какой-то момент, как и все подобные ей, покрылась прыщиками, что не вызвало в доме никакой бури чувств, поскольку, что такое период полового созревания знали все, и огород из этого не городили. Девочка, конечно, переживала, но, слава богу, прыщики, а с ними и переживания прошли. Училась девочка хорошо, но без интереса и в общем ни в чем не блистала, поэтому ни мать, ни отец, в отличие от других, не старались любой ценой доказать ее гениальность в какой-нибудь области, кроме музыки, но, как и любые другие любящие папа и мама, иногда чудили, показывая дочку всяким авторитетам от искусства. А в результате моя сестренка просто отучилась через "нехочу" в музыкальной школе и, хотя и бухтела по поводу своего "насильственного" обучения, вряд ли потом была всерьез недовольна тем, что умеет играть на фортепиано. Даже начала писать романсы:

   Стоял он красивый и рослый

   На круче у горной реки...

   Привет тебя, Катя, от поэта Ляпис-Трубецкого:

   Страдал Гаврила от гангрены,

   Гаврила от гангрены слег.

   А в 15 лет случилось "непредвиденное". Женился старший брат, к невесте которого девочка по-девчачьи приревновала. И всем назло через год привела в дом хорошего мальчика, с которым начала жить, успокоив тем самым бурлящие гормоны. Учиться девочка не хотела, ее все-таки избаловали, но, чтобы не слушать ворчание родителей, устроилась после школы на какую-то "не бей лежачего" секретарскую работу. Но мама и папа все-таки были недовольны, что их умница и красавица дочка не хочет получать высшее образование, и Катя, чтобы от нее отвязались, поступила в самый халявный из близлежащих учебных заведений институт культуры. Но и учеба там ей скоро наскучила, и в итоге она его бросила. Но драмы все равно не произошло. Девочка была молода, и родители, привыкнув к мысли, что дочь идет своим путем, только надеялись, что рано или поздно она повзрослеет и решиться получить настоящее образование или найти серьезную творческую работу. В конце концов, не в дипломе дело. А дальше девочка как-то незаметно стала женой при муже, взяв того под полный контроль, и жила припеваючи, благо мама не забывала отстегивать денежку на то, чтоб доченька не бедствовала. А потом родилась Алиса, внучка папы и мамы, и все остальное у бабушки и дедушки ушло на второй план. Весь мир начал крутиться вокруг этого крошечного существа, которое сестренка при любой возможности пыталась им подкинуть. А мама и батюшка безропотно, хотя часто в ущерб своим интересам, забирали внучечку к себе. А ты ведь, Катя, нигде долго не работала и в основном сидела дома, правда, как потом выяснилось, измученная страданиями, которые у тебя вызывал этот несовершенный мир.

  Так что внучку Алису, говоря по справедливости, в детстве воспитывали мама и батюшка. Я тебя, сестренку, не осуждал. Если материальное положение позволяло родителям оказывать тебе и твоей семье в условиях нестабильности заработка твоего первого мужа достаточную материальную поддержку, чтобы обеспечить вам, точнее тебе, барскую жизнь, то почему же этим не пользоваться. Кому-то ведь должно в жизни повезти. А закончила ты институт, или нет, меня не волновало. Я был рад, что у тебя просто хорошая, благополучная семья и достаток. Так что же еще от жизни надо? Мы ведь тогда с тобой, Катя, дружили семьями, и неоднократно вместе весело проводили время.

   Кстати, сестренка, не мог не обратить внимание, что в твоем произведении неоднократно звучало осуждение алкоголизма, перемежающееся с выражением жалостливого презрения к брату-алкоголику, чему в противовес ты поставила вашу с твоим мужем Женечкой принципиальную трезвость. В связи с этим, Катя, позволь мне вспомнить одну историю. Это было в горбачевские времена, когда повсеместно началась война с пьянством и алкоголизмом, и выпивку было не достать. Но только не сотрудникам кафедр медицинских институтов. Я не знаю, кому пришла эта гениальная идея, да будет земля этому человеку пухом, но нам в зависимости от должности полагался в месяц определенный объем медицинского спирта, якобы для научных опытов. (Хотел бы я видеть ту каплю спирта, которая действительно пошла на "опыты".) Ассистентам же, коим был и я, полагался литр, что эквивалентно пяти поллитровкам водки. И я навострился делать из спирта настойку из польской мороженой смородины, причем дошел в этом до совершенства. Мой напиток на вкус был подобен морсу, и алкоголь в нем не чувствовался вообще, хотя крепость составляла все те же водочные сорок градусов. И из-за этого неалкогольного вкуса мне, знавшему о коварности настойки, приходилось не один раз оправдываться перед гостями за то, что я, жмот, разливаю сладенький "компотик" по водочным рюмкам. А однажды мы встречали у меня новый год. И были ты, Катя, с мужем и мой двоюродный брат с женой. Все молодые, любящие повеселиться и не чурающиеся спиртного. И я тебя, Катя, честно предупредил быть поосторожнее с моим "морсиком", но, похоже, он тебе сильно понравился. И ты к нему присосалась, что не могло вскоре не сказаться. И новый год ты в дальнейшем попыталась нам испортить, потому что демонстративно ушла "умирать" на диван и заблевала мне весь туалет. Может, ты стала той единственной, которой действительно удалось сдержать данную с перепоя клятву больше не пить?

   А через какое-то время я уехал на "пмж". И связь с тобой, Катя, практически прекратилась. И я так и не понял почему, как не понял и то, почему ты ни разу не поинтересовалась с тех пор ни знакомым тебе племянником Сашей, родившимся в Москве, ни родившимися позже в Израиле Мишей и Даником. Я по отношению к твоей дочери Алисе вел себя несколько по-другому.

   Но первые годы все было еще ничего. Регулярно разговаривая с мамой, я, в общем, был в курсе всех семейных событий и искренне обрадовался, когда узнал, что ты написала книгу, продолжение истории "Вам и не снилось". Более того, я эту книгу прочитал и маме похвалил. Честно говоря, у меня в тот момент отлегло от сердца. Я решил, что ты, как автор книги, наконец, нашла себя и теперь сумеешь занять достойное место, если не в литературе, то в журналистике, и мамины переживания из-за твоей неприкаянности, наконец, прекратятся. Но я ошибся. Ни писателем, ни журналистом ты, Катя, не стала. И чем больше я общался с матерью, тем больше понимал, что, продолжая в финансовом отношении сидеть эксплуатировать ее, ты, помимо всего, превратила ее в помойное ведро для своих комплексов, жалоб на то, что тебя не ценят, подсиживают, что все к тебе несправедливы, а мир и вообще просто ополчился. И чем дальше, тем хуже. А ведь мама была уже немолода.

   В твоей исповеди, Катя, меня удивило и позабавило повторяющееся противопоставление тебя, настоящей интеллектуалки, серости и необразованности матери и отца. Про себя я уже не говорю. С алкоголика-то что взять? А про других родственников даже боюсь упоминать. Это вообще мрак. Но особый восторг у меня вызвало еще и более конкретное заявление в одном из твоих писем ко мне о том, что мы, твоя убогая родня, не соответствуем с юного возраста выставленной тобой высокой интеллектуальной планке, и только сейчас, слава богу, нашлись люди, с которыми ты можешь разговаривать на одном уровне. В связи с этим я предлагаю тебе поиграть со мной в детские "считалочки".

   Ты, Катя, окончила школу, честь тебе и хвала, но в этом ты не отличаешься от миллионов других детей, в том числе и меня. Ты окончила (а, может, и нет, не уверен) также музыкальную школу. Замечательно, но таких, как ты, тоже миллионы. Но признаю, тут ты меня, конечно, обскакала, потому что меня музыке никто учиться не заставлял. Куда ж мне с моим-то слухом. Но забавная деталь. После девятого класса я сам, по собственной инициативе пошел сдавать экзамены в вечернюю музыкальную школу по классу игры на семиструнной гитаре и отучился год, благополучно сдав два дурацких экзамена. Я только пожалел, что мне не хватило пороху пойти учиться раньше, потому что из-за института музыкальную школу пришлось бросить.

   Дальше "считалочки" становятся все интереснее. Я не собираюсь упоминать в них все твои краткосрочные потуги где-нибудь работать, включая журналистские, потому что все они развивались по принципу "начала-кончила" и ни к какому результату не привели ни с точки зрения карьеры, ни с точки зрения престижа. Но всегда, заметь - всегда, твое расставание с работой происходило, конечно же, по независящим от тебя причинам.

   Далее. Ты поступила в институт культуры. Честь тебе и хвала. Но бросила его, потому что, оказывается, необходимость сдавать экзамены вызвала у тебя тяжелую, чуть не приведшую к смерти болезнь. (Я правильно понял эту часть твоей исповеди?) А я, толстокожий алкоголик, поступил в медицинский институт, в котором и конкурс, и уровень обучения чуточку, самую малость, отличается от такового в институте культуры, и, поскольку не болел и не умирал от экзаменов, получил диплом врача.

   Ты, Катя, написала книгу. Это круто. Жаль только, что не придумала что-то свое оригинальное, а лишь развила идею мамы. Но брата засунула за пояс. Одна неполадка. У меня в Эстонии в русскоязычном журнале "Вышгород" вышел триллер "Deja vu". Он, может, и не шедевр, но уж точно далек по сюжету от творчества Галины Щербаковой.

   А дальше мне про тебя, Катя, нечего считать, придется делать только за себя самого.

   Я, Катя, закончил двухгодичную клиническую ординатуру по инфекционным болезням и, сдав экзамены, получил соответствующую "ксиву" специалиста по инфекционным болезням.

   Я три года отмотал в аспирантуре и стал кандидатом медицинских наук.

   Я четыре года отработал ассистентом кафедры инфекционных болезней, сочетая работу врача с преподаванием студентам.

   Я, получив израильскую лицензию врача, пять лет учился и работал в университетской клинике наравне с израильтянами, чтобы, сдав два сложнейших экзамена, стать специалистом по внутренним болезням.

   Меня в той же клинике взяли на должность старшего врача, в обязанности которого, помимо лечебной работы, входило, как и у ассистентов в России, обучение молодых врачей и студентов, и проработал на этом месте восемь лет.

   Я, Катя, соавтор американского патента по кардиологии. Можешь поискать в интернете, если интересуешься болезнями аортального клапана.

   Глупо об этом упоминать, но я еще и бывший офицер медицинской службы израильской армии и служил на египетской границе.

   Так какую, сестренка, ты мне, сыну своих и твоих интеллигентнейших родителей, можешь установить интеллектуальную планку? Или есть такая отдельная для подобных тебе недоучек?

   Но в одном ты права. Я действительно алкоголик. Правда, это не помешало мне достичь того, что я достиг.

   Мне уже 53, и, хотя это еще далеко не старость, волей не волей начинаешь думать, а что останется после твоей смерти. И кто, кроме собственных детей, да и то, если повезет, тебя вспомнит? И я пытаюсь себя успокоить тем, что в жизни все-таки чего-то добился. И, когда умру, надеюсь, помянут меня добрым словом какие-нибудь пациенты, сочувственно кивнут коллеги, возможно, всплакнет кое-кто из докторов немужского пола, может, вспомнит мой триллер кто-нибудь в Эстонии и ухмыльнутся в память о былом друзья-собутыльники. А кто и за что вспомнит тебя, Катя?

   Ты, Катя, для меня долгое время оставалась загадкой. Мне, как доктору, была совершенно непонятна твоя болезнь. Справедливости ради, надо отметить, что ты никогда не пользовалась моими услугами, как специалиста, и я врачебный осмотр тебя никогда не проводил. Впрочем, осмотр нужен и не был, потому что речь шла всегда не столько о проблемах соматических, сколько о психических. Но все равно, прошу прощения за то, что большая часть информации, полученной о тебе, получена не напрямую, а опосредованно через родителей, хотя, в конце концов, короткая переписка с тобой и прочтение твоей исповеди в какой-то степени помогли мне прийти к определенным выводам.

   Ты, можешь, Катя, не поверить, но в течение многих лет основной темой моих разговоров из Израиля с мамой был не я, не моя жена и дети, а ты и Алиса. Об Алисе практически до последнего года-двух все говорилось только в превосходной степени, а о тебе - по-разному. Вначале, в первые годы - почти как об Алисе, затем - озабоченно-сочувственным тоном, а потом - каким-то подавленным. И все это выглядело как следствие развития у тебя какой-то болезни, заставляющей тебя навязывать матери бесконечные изматывающие ее разговоры, цель которых, если вдуматься, была только одна, оправдать собственное безделье. Оттуда и вечное недовольство всем и всеми, жалобы на упадок сил, неизвестного происхождения боли, невозможность пошевелить ни ручкой, ни ножкой, преувеличенное внимание к ощущениям своего тела, его температуре и артериальному давлению. И мамы просто стали кончаться силы на это непрекращающееся нытье. Потому что объективно ничего с тобой не происходило, и ты как была, так и оставалась очень хорошо выглядевшей ухоженной дамой. Зато что-то происходило с отцом и матерью, которые от тебя устали. Но тебе, по-видимому, было мало, что они материально обеспечивают достаточно высокий уровень жизни твоей семьи и занимаются внучкой, тебе хотелось, чтобы они считали это еще и за честь. И ваши отношения начали портиться, что и привело в конце концов к окончательному разрыву. И, полагаю, это вызвало у тебя вполне обоснованные опасения, что кормушка может закрыться, а один только Шурик, твой первый муж, не мог обеспечить желаемый уровень жизни. И ты полезла в сайт знакомств. Как ты честно сообщила всем читателям, правда, в несколько завуалированной форме, перепихнуться с другими мужиками тебе проблемы не составляло, а идея найти обеспеченного мужа давно не оригинальна и придумана не тобой.

   Я, Катя, восхищен тем, сколько сил ты потратила, пытаясь убедить окружающий мир, что тяжело больна. Но, если наивный и любящий муж (даже мужья) вместе с родителями покупались на эту удочку легко, то с врачами было сложнее, потому что они не очень были впечатлены твоими жалобами. И, как ты сама, Катя, пишешь, ты только методом проб и ошибок нашла, наконец, доктора-спасителя, который, удивившись, как его дураки-коллеги сразу не догадались, поставил тебе диагноз БОЛЕЗНИ, которой у тебя в природе нет. Я, Катя, весьма скептически отношусь к российской медицине, хотя уверен, что и там полно отличных докторов, но, извини, я могу отличить медицину от прибамбасов. Поэтому твоя душераздирающая история о настолько запущенной болезни, что тебе даже пришлось ставить капельницу, меня ни в чем не убеждает. Сходи в Израиле к частному доктору, заплати деньги и получишь капельницу, заплатишь больше - получишь две. Зайди в частную клинику и, если твои средства позволяют, тебя убедят, что дело швах и нужно лечь на обследование и лечение. И из-за той же проклятой недоверчивости, услышав рассказ о единственном докторе-спасителе среди многих других неспасителей, я не закатил от умиления глаза, а подумал, что шарлатанам хорошо живется. А еще удобнее, когда вралей два, один делает вид, что болеет, другой, что лечит, платит-то все равно третий, муж Женечка.

   Если помнишь, Катя, то до того, как я полностью прочитал твою исповедь, я в переписке предположил, что у тебя синдром Мюнхаузена, чем вызвал бурную негативную реакцию семьи Шпиллер. Я прошу прощения за допущенную ошибку. Для этого синдрома у тебя недостаточно критериев. Хотя я бы даже гордился таким диагнозом, уж больно название оригинальное. У тебя, Катя, вообще нет ни синдрома, ни заболевания. Есть только определенный тип нарушения личности. А лекарств от этого не существует. Ты, сестренка, страдаешь (этот глагол не очень подходит по смыслу) от нарциссизма, осложненного патологической завистью к маминой славе. И в этом и кроется корень всех проблем. Пока ты была девчушкой, и тебя и так все любили, а мама еще не была писательницей, и жаба тогда тебя еще не душила, ты была чудесной, на радость всем девочкой, дочкой и сестричкой. Но, когда стала подрастать и понимать, что не весь мир собирается тебя любить и тобой восхищаться, а мама, хуже того, получив известность, вдруг стала привлекать в доме большее, чем ты, внимание, ситуация стала меняться, и ты сознательно, или нет, решила любой ценой переключить внимание на себя, бесценную. И так появился образ никем непонятой, пренебрегаемой всеми, страдающей от тирании матери девочки Золушки, который с годами только становился все более ярким и многоликим.

   Ты, Катя, много места в своей исповеди посвятила описанию симптомов своей неизлечимой болезни, употребляла такие термины, как послеродовая депрессия и депрессия. Лучше бы ты этого не делала. Конечно, на невежественных людей, вроде твоих подружек-интеллектуалок, это может произвести впечатление, но у любого грамотного доктора это скорее всего вызвало бы только насмешку. Если бы ты написала, что после родов тебе захотелось задушить или покалечить собственного ребенка или самой покончить жизнь самоубийством, я бы, может, и поверил что это проявление депрессии, которая, кстати, временная, но описание, как симптома, избыточного беспокойства за здоровье дочери - это, извини, не в кассу. Развлекло меня описание и твоих попыток самоубийства. Что-то типа, "...я взяла горсть таблеток и хотела проглотить, но какая-то сила остановила меня." Ты, Катя, на кого хочешь произвести впечатление? Ты таблетки даже в рот для виду не положила. А полное трагизма описание, как ты резала себе вены... Ты, по твоим словам, нанесла себе страшные раны, но кровь почему-то не потекла. Что ж это за раны такие? И в каком месте ты их наносила? Вообще-то, где режут самоубийцы вены на руке знает любой дурак, и вызвать порезом кровотечение из них не составляет большого труда. А, может, ты просто поставила себе усложненный вариант пробы Пирке? А рассказ о том, как ты после резания вен чудом еле-еле доползла до кровати... А почему ты собственно говоря, ползла? Что тебе мешало? Ты резала руки, а не ноги. Кровь у тебя не пошла. Значит, кровопотери не было. Так почему же еле-еле? Я, работая в приемном отделении больницы в Израиле, насмотрелся, слава богу, всякого, в том числе и на самоубийц, и есть среди них одна совершенно определенная категория. Это те, кто совершает, чтобы привлечь к себе внимание окружающих, демонстративную попытку суицида, при этом стараясь не нанести себе особого вреда и ни в коем случае не собираясь умирать, и весь спектакль устраивается или в присутствии близких, сразу приходящих на помощь, или в непосредственной близости от телефона, чтобы немедленно вызвать "скорую помощь". Привет тебе от них, Катя. А что стоят в исповеди твои полные скрытого кокетства разговоры про смерть и новое самоубийство, которое ты, конечно, не совершишь, чтобы не причинить горя любимому человеку Женечке. Я так и вижу тебя стоящей с этими словами на сцене любительского театра.

   Забудь, Катя, про депрессию. Это не про тебя. Она у тебя какая-то странная и, по твоим же словам, удивительным образом проходит, когда ты сидишь с Женечкой в Риме в кафе и пьешь красное вино или когда шляешься по бутикам. Твой случай - это настоящий case report для солидного психиатрического журнала.

   А на матери ты просто паразитировала и, чем старше становилась, тем сильнее. Ведь ты, даже когда писала книгу, неслучайно сделала ее продолжением "Вам и не снилось". Ведь кто тебе, такой талантливой, мешал написать что-то свое? Но ты не стала. Все было просчитано. Напиши ты что-нибудь просто от себя, шанс быть опубликованной был бы равен нулю. Напиши продолжение "Вам и не снилось" какая-нибудь Люба Холобудина из Урюпинска, и ее шанс опубликоваться был бы нулевым. А тут почти беспроигрышный вариант. Талантливая дочка пишет продолжение романа талантливой матери.

   Мне все время, Катя, мучает любопытство, а почему ты выпустила в свет свою исповедь именно сейчас, а не десять лет назад. Или что-то изменилось? Можешь, не отвечать. Конечно, изменилось. Ты, по странному совпадению, заявила о себе в интернете в год тридцатилетия фильма "Вам и не снилось", когда вся страна не могла не вспомнить о повести-первоисточнике писательницы Галины Щербаковой. А разве справедливо вспомнить о ней и забыть про тебя, бесценную. Но кто бы тебя заметил, если бы написала какой-нибудь никому не нужный рассказик. Зато кто пройдет мимо истории, где дочь поливает грязью свою знаменитую мать, о которой как раз вновь заговорили, а заодно и остальных родственников? Разве мало в миру вуайеристов?

   Ты, Катя, много место уделила в своей исповеди вопросам чистоплотности, противопоставляя нас, грязнуль, вам, чистюлям, т. е. тебе и Женечке. Хочу заметить, что, кроме физической чистоплотности, существует и нравственная чистоплотность. Но что это такое тебе, похоже, неизвестно.

   Я на этом бы мог и закончить, но потерпи, Катя, осталось немного.

   Я полагаю, что тебя вряд ли мучает совесть от того, что в январе ты выпустила свое "Мама, не читай", а в марте мама умерла. Это ведь для тебя просто стечение обстоятельств. У пожилой женщины после тяжелой операции на печени не выдержало сердце. Со всяким может случиться. А я, Катя, человек дотошный и досконально расспросил батюшку о том, что произошло в день маминой смерти, и прочитал всю медицинскую документацию. А о том, что происходило до этого, знал и так из предыдущих разговоров с мамой и отцом.

   Наша мама, сестричка, была человеком очень терпеливым к физическим страданиям и боли, которую она предпочитала перебарывать самостоятельно. Зато была душевно очень ранима и довольно легко обижалась, хотя и старалась это скрыть. Это почти диаметрально противоположно образу, описанному в исповеди тобой. Но этот дурацкий стоицизм к физическим страданиям и привычка пытаться все перебороть запутывала иногда не только ее саму, но, главное, и меня, потому что я никогда не знал, как относится к употребляемой ей фразе "нет сил" или "нет прыгучести" и считать ли это признаком просто хандры или симптомом настоящего заболевания, ведь мама продолжала, несмотря ни на что, вести себя как обычно. Путало это и лечащих ее врачей, обращаться к которым, как и к любым другим, она ужасно не любила.

   Если помнишь, Катя, я начал свое открытое письмо со ссылки на разговор с матерью, в котором она советовала не читать твою исповедь. И у нее был тогда ужасный голос, который, как она полагала, объяснялся тем, что была полностью выбита из колеи твоим произведением. Одновременно она жаловалась на какие-то непонятные боли справа в области нижних ребер, вроде бы, по мнению доктора, объясняемыми межреберной невралгией. С другой стороны, этот же врач порекомендовал на всякий случай сделать УЗИ живота. А мама продолжала чувствовать, что у нее совершенно нет сил, а такое бывало и раньше, когда она чересчур перерабатывала, или очень редко, когда случалось нечто внешнее из ряда вон выходящее и неприятное. Найдя себе объяснение, почему плохо себя чувствует, мама перестала обращать на общее недомогание внимание и постаралась забыть о боли в правом подреберье. Кончилось это тем, что батюшка, когда ей уж стало совсем невмоготу, чуть ли не силком потащил ее на ультразвук, а на нем были обнаружены камни в желчном пузыре. Но мама, что на нее похоже, опять особо жаловаться не стала, и ей было сказано, что необходимости в срочной операции нет, и ее можно сделать, когда общее самочувствие улучшится. Но улучшение не происходило. А время шло. И только на сделанной позднее компьютерной томографии был обнаружен абсцесс, в связи с которым она была срочно прооперирована.

   Абсцессы печени - штука редкая. А уж такие, которые развиваются как осложнение воспаления желчного пузыря в наши дни не встречаются практически вообще, потому что холециститы диагностируются и лечатся так же легко, как насморк. А мама, по-видимому, оказалась таким редким случаям. И было это результатом нескольких факторов: 1) клиника острого калькулезного холецистита была затушевана общим плохим состоянием, вызванным душевной травмой, нанесенной, Катя, твоим произведением, 2) симптомы были неправильно интерпретированы как мамой самой, так и пошедшими у нее на поводу врачами, и 3) следствием вышеизложенного было то, что холецистит был диагностирован поздно и успел привести к развитию абсцесса печени.

   Но операция была сделана успешно и мама пошла было на поправку, но не совсем. В течение всего послеоперационного периода у нее продолжались подскоки температуры, что говорило о "тлеющей" инфекции, но антибиотики она не получала. Точнее получала, да не те. Хирургами, великолепно выполнившими свою хирургическую часть, абсцесс был, с моей точки зрения, неправильно расценен, как паразитарный, т. е. вызванный возбудителем, вообще не встречающимся ни в Москве, ни в центральной России, в связи с чем был назначен и соответствующий антибиотик, который не действует на микроорганизмы, характерные для острого холецистита. Поэтому скрытая инфекция продолжала развиваться и дала о себе знать в день смерти, когда у мамы произошел сосудистый коллапс. Мама, Катя, умерла не от сердечной недостаточности, а от септического шока, приведшего к сердечной недостаточности. Но, если бы мама не была выбита из колеи и не чувствовала себя плохо из-за твоего произведения, холецистит мог бы быть диагностирован и пролечен вовремя, и всех остальных последствий, возможно, можно было бы избежать. Обвинять тебя, Катя, в маминой смерти бессмысленно. Это - как падение в пропасть, но ты маму туда не толкала. Но, уверен, что подвела к краю именно ты.

 

   А. Режабек, брат-алкоголик

  P. S. Катя, когда в следующий раз будешь что-нибудь писать, делай это осторожнее, а то может случиться конфуз. И зачем ты так подвела собственного мужа? Мне-то в принципе твой Евгений безразличен так же, как и народ Гондураса, потому что совершенно не знаком. Единственное, что могу сказать на основании переписки с ним это то, что по манере письма он - напыщенный индюк, хотя по жизни, может, и мать Тереза. Но все-таки зачем ты, Катя, всему миру заявила, что мама прозвала его Швондером. Он теперь так для всех и останется в памяти Швондером, а ты - Катей Швондер. Зря ты полезла в эту тему и даже стала намекать, что Галина Щербакова стала антисемиткой. Это моя-то мама, у которой в Израиле растут три обрезанных внука. И что плохого ты увидела в Швондере? В "Собачьем сердце" он вообще фигура малозначительная. Вот, если бы мама стала называть его, подобно другому герою произведения Булгакова, Полиграф Полиграфычем, намекая на издательскую деятельность Евгения, тогда бы я не сомневался, что это выпад непосредственно против твоего мужика. А так Швондер - он Швондер и есть.


24 марта 2010 г.
 Галина ЩЕРБАКОВА. Новая книга и 80-летие со дня рождения. Вечер в ЦДЛ Отчет и видео о вечере

 

 

 Тридцать лет назад вышел на экраны один из самых популярных фильмов - «Вам и не снилось». О том, как он создавался, рассказывает Галина Щербакова, автор сценария картины и одноименной повести. Автор беседы Анжела Гусева. Запись для выпуска DVD-издания фильма "Вам и не снилось" в 2006 году. См. по ссылке http://rutube.ru/tracks/3601074.html?v=c1a2cdfce525c6312e1aa30ed951c20e

   


Сопряжение
 К нашим зарубежным читателям
 Общество

Отзвук
 Злоба дня

Это мы
 Портреты

Обстоятельства
 Горожане

Обыкновения
 Даты
 Нравы

Здравствуйте!
 Медицина

Галерея
 Имена

Досуги
 Разное

Напоказ
 Творчество

Улыбка
 Юмор

Почитать
 Литература

Гласность
 Россия

В начале
 Основы всего

Татьяна
 Женские вопросы

Спорное
 Гипотезы

Так и есть
 Истинно

Добро пожаловать
 Собратья

Без преград
 Наши в Америке
 Наши в Ираиле

Диссонанс
 Несогласие

Иные
 Не мы
     
Распродажа культурных файлов FILE-SALE.RU. Новинки: