№30
    
 
 

В ПРОШЛОМ году мы начали публикацию серии новых очерков Леонида Лернера об искусстве рассказом о Леонардо да Винчи. На этот раз он снова отправился в то же далекое прошлое, во времена титанов Великого Возрождения…

 

 

 

 

 

Оплакивание Христа.

 

 Моисей.

Сикстинская капелла

 

 

 

 

 

Утро.

 

День.

 

Вечер.

 

Ночь.


Другие публикации этого раздела 

 http://obivatel.com/artical/62.html

http://obivatel.com/artical/47.html

http://obivatel.com/artical/109.html

http://obivatel.com/artical/145.html

http://obivatel.com/artical/168.html

http://obivatel.com/artical/191.html

http://obivatel.com/artical/230.html

http://obivatel.com/artical/255.html

http://obivatel.com/artical/300.html

http://obivatel.com/artical/340.html

http://obivatel.com/artical/360.html

http://obivatel.com/artical/377.html

http://obivatel.com/artical/400.html

http://obivatel.com/artical/422.html

http://obivatel.com/artical/448.html

http://obivatel.com/artical/456.html

http://obivatel.com/artical/486.html

http://obivatel.com/artical/493.html

http://obivatel.com/artical/507.html

http://obivatel.com/artical/536.html

http://obivatel.com/artical/565.html

http://obivatel.com/artical/586.html

http://obivatel.com/artical/591.html

http://obivatel.com/artical/614.htm

http://obivatel.com/artical/625.html

http://obivatel.com/artical/647.html

http://obivatel.com/artical/654.html

http://obivatel.com/artical/678.html 

   










Яндекс цитирования





       

 

Леонид ЛЕРНЕР 

ВЕНЧАННЫЙ С МРАМОРОМ

                               И высочайший гений не прибавит

                               Единой мысли к тем, что мрамор сам

                               Таит в избытке – и лишь это нам

                               Рука, послушная рассудку, явит.

                               Микеланджело Буонаротти

...Наступил вечер, когда усталый Микеланджело въехал в ворота Флоренции. Три дня и три ночи скакал он сюда из Рима по зову гонфаланьера.

Площадь Синьории пылала оранжевым светом – горящие плошки с маслом обрамляли зубчатые башни дворцов, свешивались из каждого окна, освещая возбужденную толпу. Гонфаланьер, глава  флорентийского магистрата Содерини встретил скульптора у подножия статуи Юдифи Донателло.

- В честь чего такое празднество? – удивился Микеланджело.

- В честь твоего будущего Давида. Сегодня в полдень Совет Синьории принял решение передать тебе колонну Дуччио (подмастерье Донателло, который после смерти того в 1466 году отошёл от было начатой работы над огромной глыбой мрамора. – Ред.). Принимайся за своего Гиганта!

Микеланджело замер, чувствуя, как от волнения на глаза наворачиваются слезы.

- Как мне благодарить вас?

- Все мы – дети Лоренцо Великолепного, - отвечал Содерини. – Пусть твой Давид станет нашей памятью этому великому человеку.

 

                                    Шаги судьбы

А все же пути Господни исповедимы. Ибо, когда во Флорениции не осталось ни одного божественного скульптора: ни Гиберти, воспитавшего Донателло, ни Донателло и его последователей – Антонио Росселино, Лука делла Робиа и Вероккио, - в шестой день марта 1474 года у бедного флорентийского дворянина Лодовико Буонарроти, происходившего из древнейшего семейства графов Каносса, родился сын. Знаменитый историк Возрождения Вазари утверждает, что «при рождении мальчика, названного Микеланджело, Меркурий в сопровождении Венеры были благосклонно приняты Юпитером, и это знак, что искусством его рук будут созданы творения чудесные и поразительные».

Звезды не обманули Италию. В стране мрамора (в переводе с греческого - «сияющий камень») родился величайший скульптор.

В мире не найдется ваятеля, судьба которого была бы так неумолимо определена. Ибо в роду Буонарроти никто и никогда не брался за кисть или резец. А в жизнь Микеланджело резец и камень вошли с первых дней рождения – с молоком кормилицы, моны Маргериты, дочери, жены и матери каменотесов из каменоломен Сеттиньяно. С ее детьми, едва встав на ноги, он играл в мраморных пещерах. С ними же, впервые взяв в руки молоток и резец, постигал тайны веселого и упругого камня, «одарявшего (по словам поэта) ясностью голубого итальянского неба». Мрамор стал для Микеланджело первой азбукой, даже раньше той, по которой учили его читать Библию и Данте.

Его вело Провидение. Ибо, когда кончилось «мраморное» детство и вечно нуждавшийся Лодовико, обремененный оравой детей, решил пристроить сына в цех шерстянников, к нему явился Доменико Гирландайо, славный флорентийский живописец: «У твоего мальчика необычайное дарование. Видел ли ты его рисунки? Он рисует так, будто высекает из скалы – то рука скульптора. А пока я возьму его в свою мастерскую».

Но даже Гирландайо не представлял, как быстро может шагать Судьба. Ибо не успел 14-летний Микеланджело освоить науку холста и фрески, как в садах Лоренцо Медичи, всесильного правителя Флоренции, прозванного народом Великолепным, открылась школа скульпторов. Главным ее наставником Лоренцо назначил маэстро Бертольдо, последнего ваятеля великой мраморной эпохи, приказав ему воскресить скульптурную легенду Гиберти и Донателло. В тот же день Доменико Гирландайо было предложено отдать в школу Бертольдо лучшего из своих учеников. Доменико назвал Микеланджело.

Тридцать самых одаренных юношей, собранных со всей Тосканы, сели за учебные верстаки в живописнейшем саду. Но лишь с одним их них, самым юным, произошло чудо. В один прекрасный день Бертольдо привел Микеланджело во дворец Медичи, где ему отвели прекрасную комнату, одели, как сыновей Лоренцо, объявили членом семьи, потребовав взамен лишь одно: отныне и навсегда ваять так, как еще никто никогда не ваял.

- Скульптура – это тягчайший, зверский труд, - сказал Лоренцо. – Но я верю - ты создашь полчище статуй. И, пока я жив, никто не помешает тебе творить.

В ту ночь Микеланджело не смог уснуть. Зачарованный, бродил по залам дворца, полным уникальных творений. С бьющимся сердцем трогал античную статую Марсия. Гладил изваяния Африкано и Фаустино. Вглядывался в мраморные портреты Мино де Фьезоле, замирал у «Вознесения» Донателло… Чтобы создать такое, скульптор должен жить долго. Бессмертный Гиберти творил сорок лет. Великий Донателло высекал из мрамора шесть десятилетий. «Сколько же предстоит мне, чтобы успеть создать полчище статуй?» – вздохнул пятнадцатилетний мальчик, не подозревая, что проживет дольше всех скульпторов, какие жили и будут жить на земле.

Он вышел в спящий город. Мраморная Флоренция казалась необъятной глыбой светлого камня. Словно резцом, были вырублены в ней глубокие, как реки, улицы, сверкающие под луной площади. В звездном небе мерцали острые верхушки церквей Санта Кроче и Санта Мария Новелла. На рассвете Микеланджело стоял у громадного здания Синьории. На том самом месте, где, спустя годы, встанет его Давид.

 

                                          Давид

Каждый раз, бывая в Музее изобразительных искусств им. Пушкина, я подхожу к московскому Давиду (изумительный слепок с оригинала!), восхищаясь не столько мощью прекрасного великана, сколько благородной ясностью одухотворенного лица. Уже давно минуло пять веков тому, как этот пятиметровый гигант, встав на площади Синьории, явил миру идеал силы и красоты

А ведь до столь совершенного творения Микеланджело успел изваять отнюдь не «полчище» – всего-то несколько статуй: Геракла для палаццо Строцци во Флоренции, Святого Петрония для храма в Болонье, Вакха по заказу римского банкира Якопо Галли, «Оплакивание Христа» – в память о Святом кардинале Жане Бильере, украсившее капеллу Девы Марии в римском Соборе Святого Петра… Впрочем, каждое из этих творений столь искусно и грандиозно, что имя молодого мастера разнеслось, как если бы его скульптуры появились во всех городах Италии.

Стоит добавить, что эти вещи, поражавшие даже видавших виды современников Возрождения, творил человек, у которого не было ни дома, ни мастерской, ни семьи, ни покровителей. Ибо не успел Микеланджело вкусить счастья творить под крылом Лоренцо, как трагическая смерть настигла Великолепного. После чего Флоренция, объятая смутой Савонаролы, стала для юного скульптора злой мачехой. Пришлось бежать в Венецию, оттуда в Болонью, затем в Рим. Лишь в 1501 году опомнившаяся Флоренция, спалив на костре фанатичного монаха, вновь позвала к себе своего сына. И Микеланджело вернулся…

Двенадцать лет назад, войдя во дворец Медичи, он изумился Донателлову Давиду, сразившему Голиафа. Теперь он открыл для себя Давида заново. Его герой будет олицетворять человеческую отвагу в любой сфере жизни: мыслитель, поэт, художник, воин – Гигант, чей разум и дух равен его телесной силе. А потому Голиафа надо совсем убрать: мертвая, кровавая голова не имеет отношения к искусству. Давид должен стоять один как символ победы над врагами куда более могучими, чем Голиаф. Олицетворение красоты, таинственности и драматизма мужского тела. Он будет Аполлоном, но еще совершенней, Гераклом, но еще сильнее. Человек, неколебимо верящий в себя, воплощение всего того, за что боролся Лоренцо Великолепный.

Микеланджело сидел в мастерской перед огромной мраморной колонной и набрасывал карандашом голову с в о е г о Давида. Потом принялся лепить в глине модель будущей статуи высотой в восемнадцать дюймов. А затем настало время мрамора. Сколотив деревянный кожух, скульптор надел его на колонну и разметил, на какой высоте двинет свой резец к затылку Давида, к руке, готовой ухватить пращу, к зажатому в кисти правой руки камню… Две дюжины рабочих с помощью веревок подняли колонну и поставили ее во весь рост. И резец Микеланджело с яростью врезался в ее плоть. Никогда прежде не высекал он (да и никто другой!) фигуры такого масштаба, никогда раньше не было у него такого ощущения точности, мощи и глубины страсти проникновения в мрамор. Он не мог заставить себя прервать работу, чтобы поесть или переодеться. Его томил лишь один голод - и он утолял его двадцать часов в сутки. Едкая пыль набивалась в ноздри, оседала в волосах, делая их седыми…

 

                «Ты повенчался с мрамором»

Однажды в мастерскую зашел Леонардо да Винчи, приехавший из Милана, где работал над бронзовой конной скульптурой. «Нет, я никогда не буду ваять из мрамора, - сказал он Микеланджело. – Извини, мой друг, но эта работа вгоняет человека в пот, изнуряет все его тело. Посмотри на себя: ты похож на штукатура или пекаря».

Но после его ухода Микеланджело с еще большей яростью вонзил свой резец в мрамор. Он вспоминал, как в поисках совершенного знания человеческого тела ходил тайком по ночам в монастырскую покойницкую вскрывать трупы. И как, умирая от страха и отвращения, спрашивал себя: «Уж не схожу ли я с ума? Какой ценой придется мне заплатить за это знание?» Цена оказалась слишком высокой: ради скульптуры и мрамора пришлось отказаться от всех, даже самых жгучих желаний.

Пять лет назад, в Болонье, Микеланджело встретил Клариссу, девушку с золотыми волосами, гибкую словно ива. Она была из тех редких женщин, самое дыхание которых создано для любви. И он полюбил ее страстно. Потом уехал в Рим. А когда, вернувшись во Флоренцию, начал своего Давида, Кларисса явилась вновь. И снова вспыхнули ночи, полные страсти и огня. Но на этот раз победил мрамор. Ибо даже по ночам, ранее неизменно приводившим его к Клариссе, он теперь оставался со своим Давидом. Когда же, вспомнив о Клариссе, снова рванулся к ней, было уже поздно: ее и след простыл. В слезах и ярости он проклял свою судьбу. Но искать любимую не стал. И, теперь уже навсегда, остался у своего мрамора.

Давид поглотил его целиком. Три года, вырубая его, Микеланджело неделями не снимал своего платья, ложась спать одетым, чтобы через час-другой снова врубиться в мрамор.

25 января 1504 года вся художественная элита Флоренции собралась у гонфалоньера Содерини, чтобы обсудить – где будет стоять Гигант. Из доброй сотни предложений выбрали то, о котором мечтал сам скульптор: Давид встанет у подножия лестницы дворца Синьории, лицом к площади.

И вот настал день, когда Микеланджело пришел на площадь, чтобы увидеть своего Давида. Вокруг Гиганта в молчании стояла вся Флоренция. Он прошел сквозь огромную толпу, поднялся на пьедестал и принялся читать записки, трепетавшие на ветру у подножия статуи. То были послания любви и признательности:

«Твой Давид вернул нам флорентийскую гордость».

«Глядя на него, мы говорим: «Как величествен человек!»

«Ты создал то, что есть сама красота».

Потрясенный, он перечитывал вновь и вновь послание на изящной атласной бумаге: «Все, что надеялся сделать для Флоренции мой отец, отражено в твоем Давиде. Я люблю тебя. Контессина де Медичи».

И он вдруг осознал, что всегда любил только ее, дочь Лоренцо - с первого взгляда, с того самого мгновения как, еще подростком, войдя во дворец, встретил глаза девочки, нежность и мудрость которых сразили его. Она вышла замуж. Родила детей. Но в душе они всегда оставались верны друг другу, и Микеланджело полюбил ее детей, как родных…

Вечером он зашел к ней. Старший, шестилетний Луиджи, обнял его. Гладя кудрявую голову мальчика, Микеланджело с грустью сказал: «Наверное, у меня никогда не будет сына. Я ведь бродяга. Работаю всюду, куда забросит судьба. Вот, кончил Давида, а теперь еду в Рим к Папе, ваять Моисея. Для семейной жизни я никак не гожусь».

- Да, это так, - кивнула Контессина. – Ты повенчался с мрамором. И Вакх, и Оплакивание, и Давид - это и есть твои дети. У тебя будет много детей. Но, в отличие от моих, твои будут жить вечно.

 

                                  Эпилог

У него будет еще много бессмертных «детей». Высеченные из мрамора, они поселятся в нишах храмов и на фасадах церквей, на гробницах Пап. Но…

Думал ли он, уезжая в Рим, к Папе Юлию II, что, волею сего владыки, отложив резец, возьмется за кисть и, украсив плафон Сикстинской капеллы божественными фресками, станет первым живописцем Италии?.. О грандиозности этого труда скажет хотя бы такой факт: один только «Потоп» потребовал 32 дней фантастической работы!

Он переживет шесть (!) Пап, каждый из которых требовал от него невозможного.

В свои сорок лет Микеланджело явит миру «Сотворение мира» – легенду Сикстинской капеллы.

В пятьдсят, по заказу сына Лоренцо де Медичи, ставшего Папой под именем Льва, отправится в горы Пьетрасанта, чтобы с огромной высоты, рискуя жизнью, доставить во Флоренцию блоки лучшего в мире мрамора для создания небывалой красоты архитектурно-скульптурного комплекса в память о Лоренцо Великолепном.

В шестьдесят снова поднимется на леса Сикстинской капеллы, чтобы под ее куполом свершить свой «Страшный Суд».

С семидесяти и до самой смерти, став Первым художником, Первым скульптором и, наконец, Главным архитектором Рима, будет строить один из самых величественных храмов мира – Собор Святого Петра.

Но и в девяносто лет, за несколько дней до смерти, уже дрожащими от слабости пальцами каждую свободную минуту будет подсаживаться к мрамору и одушевлять камень своим резцом…

Его похоронят во Флоренции, в церкви Сан Лоренцо, на фасаде которой он изваял четыре бессмертных надгробия с фигурами Утра, Дня, Вечера и Ночи. Вглядимся же в эти Существа, излучающие Красоту, Гармонию и Страдание.

Кто-то из друзей Микеланджело, наблюдая его фантастические труды, напомнил ему: «Жизнь дана, чтобы жить». Микеланджело возразил: «Жизнь дана, чтобы работать».

Его Утро, День, Вечер и Ночь говорят: «Жизнь дана, чтобы страдать».

В судьбе Микеланджело Буонарроти все три девиза сошлись в полной мере: он жил, работал и страдал.


10 апреля 2017 г.
   


Сопряжение
 К нашим зарубежным читателям
 Общество

Отзвук
 Злоба дня

Это мы
 Портреты

Обстоятельства
 Горожане

Обыкновения
 Даты
 Нравы

Здравствуйте!
 Медицина

Галерея
 Имена

Досуги
 Разное

Напоказ
 Творчество

Улыбка
 Юмор

Почитать
 Литература

Гласность
 Россия

В начале
 Основы всего

Татьяна
 Женские вопросы

Спорное
 Гипотезы

Так и есть
 Истинно

Добро пожаловать
 Собратья

Без преград
 Наши в Америке
 Наши в Ираиле

Диссонанс
 Несогласие

Иные
 Не мы
     
Распродажа культурных файлов FILE-SALE.RU. Новинки: