№31
    
 
 

 

 

 

 

 

 

 

  


Другие публикации этого раздела

 http://obivatel.com/artical/55.html

http://obivatel.com/artical/17.html

http://obivatel.com/artical/77.html

http://obivatel.com/artical/148.html

http://obivatel.com/artical/171.html

http://obivatel.com/artical/189.html

http://obivatel.com/artical/211.html

http://obivatel.com/artical/241.html

http://obivatel.com/artical/276.html

http://obivatel.com/artical/290.html

http://obivatel.com/artical/323.html

http://obivatel.com/artical/353.html

http://obivatel.com/artical/374.html

http://obivatel.com/artical/395.html

http://obivatel.com/artical/409.html

http://obivatel.com/artical/439.html

http://obivatel.com/artical/455.html

http://obivatel.com/artical/475.html

http://obivatel.com/artical/511.html

http://obivatel.com/artical/518.html

http://obivatel.com/artical/538.html

http://obivatel.com/artical/554.html

http://obivatel.com/artical/580.html

http://obivatel.com/artical/588.html

http://obivatel.com/artical/662.html

http://obivatel.com/artical/680.html

http://obivatel.com/artical/684.html

   










Яндекс цитирования





       

 

Владимир ЖИТОМИРСКИЙ

 

ОНИ ЖИВЫ В МОЕЙ ПАМЯТИ

 

Давно планировал выбраться на Новодевичье кладбище. И ощутил: бродить по дорожкам знаменитого погоста, останавливаться возле памятников тем, с кем пересекался, – все это требует немалых эмоциональных затрат.

Вот крупный контурный портрет Марка Бернеса  белыми линиями на темном мраморе стелы. Тут же стилизованный обрывок перфорированной киноленты и даты 1911–1968. Родители дружили с ним и его женой, удивительно обаятельной, мудрой и терпимой женщиной Паолой. Меня тоже брали с собой, когда ходили к ним в гости. Вначале они жили где-то в далеком районе, потом переехали на Садовое кольцо, в дом напротив кинотеатра «Форум». На стенах в рамках висели кадры из его фильмов, где Марк Наумович был на переднем плане. Спустя почти три десятилетия после ухода артиста на доме, наконец, появилась мемориальная доска. В его квартире я впервые увидел стационарный магнитофон Маг-8. Он поставил 40-минутную бобину с записью одной вещи – «Очи черные», но в исполнении самых разных певцов, от цыганского хора до Дины Дурбин. С тех пор эта машина стала моей мечтой. Родители поставили условие: медаль по окончании школы. Так у меня впоследствии появился замечательный 58-килограммовый магнитофон в железном ящике. Он оказался не таким уж и стационарным. Мы на пару с приятелем втаскивали его по лестнице и на шестой этаж, и возили на свадьбу нашей согруппницы.

Где-то в середине 50-х Бернес с совсем маленькой дочкой Наташей приехал к нам в гости в подмосковный санаторий «Вороново». Мы там обосновались на несколько зимних выходных дней. Мне показалось, что он приехал показать дочурку, которой явно гордился. Он держал ее на руках и в какой-то момент решил спеть с ней вместе. И тоненький голосок слился с неповторимым баритоном:

«Задумчивый голос Монтана
Звучит на короткой волне,
И ветки каштанов, парижских каштанов
В окно заглянули ко мне.
Когда поёт далекий друг,
Теплей и радостней становится вокруг,
И сокращаются большие расстоянья,
Когда поёт хороший друг»...

Помню, после обеда, гость потащил отца играть на бильярде, на котором папа при мне играл впервые. Марк же очень любил это дело и, как тут же выяснилось, играл на хороших столах шарами из слоновой кости. При первом же его ударе – он с силой разбил пирамиду – шар ядром вылетел со стола и шарахнул в окно. На обычных бильярдах используют шары из так называемой мастики, отчего вес их меньше, к чему гость оказался не готов. К счастью, шар угодил в оконную стойку между стекол. Она-то выдержала, а вот игрок оказался выбитым из колеи. У эмоционального артиста все пошло наперекосяк, простые шары не падали в лузы. Понимая это, отец старался подставлять ему шары, которые вопреки его желанию как раз и попадали в лузу. Марк обиделся: вот ты как, оказывается, здорово играешь, а мне говорил, что едва умеешь. Ситуация становилась все более напряженной. В итоге  колоссальными усилиями отца Бернес все же победил и немного успокоился.

В другой раз, будучи у нас в гостях, со смехом рассказал такую историю. К нему в дом на Садовой пришел человек, представился зеком, который только что «откинулся», освободился после отбытия срока. И вот в поезде по пути из тех мест присутствовал при том, как блатные играли в карты «на Бернеса» и один из них проиграл. Говорят, не могли простить ему его роли в «Ночном патруле», где он, «медвежатник», «вор в законе», «завязывал». Марк, как он говорил, словам зека не поверил, но все же решил рассказать об этом знакомому замминистра по милицейскому ведомству. Тот отнесся к этому со всей серьезностью. И вот представляете, продолжал Бернес, целый месяц, когда я выходил из квартиры, видел одного в штатском выше этажом, другого ниже на площадке… Лишнее свидетельство всенародной популярности этого певца и актера.

После смерти от рака Паолы Марк иногда один заходил к нам в гости. Однажды пришел ужасно подавленный. «Они же мне не дают сниматься, не дают работать…», – повторял он, сидя за столом, но отказавшись от чая-кофе. Более крепкого мы ему не предлагали – все знали о скандальной публикации в газете «Комсомольская правда» «Звезда на “Волге”». Речь там шла о «зазнавшейся звезде», нарушающей на своем авто правила уличного движения. Они там написали, что я вез некую спутницу, но эта женщина – мой администратор, занимается моими концертами, в полном унынии говорил он. В явном ощущении безнадежности борьбы с государственной машиной. Ведь вслед за так называемым фельетоном Марк получил еще один тяжелейший удар: в главном партийном органе композитор Георгий Свиридов обличал его исполнительское творчество в пасквильной по своему характеру статье «Искоренять пошлость в музыке». Уже позднее выяснилось, что инициатор первой публикации редактор «Комсомолки» Алексей Аджубей  и ее объект добивались благосклонности одной и той же известной актрисы, что и явилось поводом для фактической травли. По свидетельству второй супруги Бернеса, Лилии Бодровой-Бернес,  «прошло время, и однажды, случайно встретившись, Аджубей извинился перед Бернесом. Помню, он сказал: „Марк, прости за все, что я сделал…“ Думаю, это было искренне. Во всяком случае, Марк его извинения принял…»

Это действительно так: «Комсомолка» была прощена. На 40-летии газеты в 1965 году я встретил чету Бернесов. Марк Наумович познакомил меня с новой женой, которую я прежде не видел – «дружба семьями» у родителей с новосложившейся четой не завязалась, очень уж близкими были отношения с Паолой. Но годы вызванной травлей депрессии и безработицы не прошли даром для артиста. Несмотря на то, что его в конце концов «реабилитировали», позволив выступать со своими всенародно любимыми песнями и сниматься в кино, здоровье его становилось все проблемнее. В итоге – онкология и уход из жизни в 58 лет. На памятнике – звание «Народный артист РСФСР». Он знал, что представлен на следующее, высшее звание. Но, то ли указ о присвоении «Народного артиста СССР» отложили в связи с его кончиной, то ли он был подписан спустя несколько дней после его ухода…

Марк Бернес являлся не только уникальным шансонье и талантливейшим актером, он, что не каждому известно, был еще и прекрасным чтецом. Я имел счастье в этом убедиться. Однажды, когда мы были у них с Паолой дома, он снял с полки томик Куприна и прочитал посвященный Федору Шаляпину рассказ «Гоголь-моголь». Как он читал… Это было более шести десятилетий назад, но я до сих пор помню эти обертоны, этот тембр, эти паузы, взгляд поверх раскрытой книги... Суть, как известно, в том, что молодому басу перед его первым сольным выступлением порекомендовали для лучшего звучания голоса гоголь-моголь. Не без труда разузнав рецепт чудесного состава, он не спросил о соотношении ингредиентов и запил яйца, сахар и лимон полбутылкой коньяка. «Ах, боже мой, как я тогда пел. Если бы еще раз в жизни так спеть! Я понял, почувствовал, что мой голос наполняет все огромное здание и сотрясает его. Но от конфуза, от робости первые слова я почти прошептал: Во Францию два гренадера// Из русского плена брели… И только потом, много лет спустя, я узнал, что так только и можно начать эту очаровательную балладу», рассказывает о себе прославленный певец в рассказе Куприна.

Чуть поодаль от памятника Бернесу мы видим его, беломраморного, великого Федора Ивановича. С 1922-го до своей кончины в 1938-м Шаляпин жил во Франции, где и нашел место своего упокоения. Настойчивые просьбы советских властей разрешить перевезти его останки на родину не встречали понимания ни у потомков певца, ни у французских властей. Изобретательный Юлиан Семенов, который оказался причастен к этому деликатному делу, понял, что здесь не обойтись без помощи барона Фальц-Фейна, с его связями и непревзойденным дипломатическим искусством. И Эдуард Александрович не подвел. И потомков певца убедил в важности переноса праха великого русского артиста на родную землю, и помощью своего друга, всемогущего тогда Жака Ширака заручился. Однажды, сидя в шезлонге на пляже в Ницце, барон раскрыл французскую газету и прочитал о состоявшемся историческом перезахоронении на Новодевичьем кладбище. Позвонил, обиженный, Юлиану: оказалось, что и того на торжественную церемонии не удосужились пригласить. Эдуард Александрович опять об этом вспомнил во время нашей последней встречи на его вилле в Вадуце. Между тем сам факт перезахоронения документирован и увековечен на постаменте памятника Шаляпину выбито: «Останки перенесены в 1984 г.».

Юлиан Семенович тоже покоится здесь, неподалеку. Довольно скромная стела из серого необработанного камня со вставкой из черного гранита, спиной прислоненная к такому же обелиску его отца. Имени, фамилии, – пусть это и псевдоним, – более чем достаточно. В отличие от десятков других на этой скорбной территории, когда указание профессии отнюдь бы не помешало. Некоторые обелиски и вовсе украшены лишь автографом усопшего, который порой и не разобрать…

С Юлианом Семеновичем мы пересекались несколько раз. Когда-то я пытался привлечь его в качестве автора, когда работал в журнале «Журналист». По моей просьбе он занес новую рукопись, озаглавленную «На “козле” за волком», о поездках по разным странам. Я отобрал отрывок, но тут выяснилось, что мой непосредственный шеф не жалует этого автора. Тот не обиделся, заехал за рукописью и предложил подвезти меня до дома, благо рабочий день заканчивался. Мы поболтали, а в следующий раз встретились спустя годы в Шереметьево. Нас с моим тогда молодым коллегой по «Новому времени», а ныне известным писателем и историком Леней Млечиным, пригласили в Северную Корею, причем в дни великого праздника – 75-летия Солнца Нации, Железного Всепобеждающего Полководца Ким Ир Сена. Мы с Юлианом Семеновичем оказались не только в одном самолете, но и в одной гостинице. И в ресторане нам были указаны места за одним столом. Опытный человек, он смог поделиться своими первыми наблюдениями, только прохаживаясь по коридору отеля, – в надежде, что записывающие системы так не сработают. «Оруэлл – дитя в сравнении со здешними ребятами! – восклицал он. – Ходите по улицам, всматривайтесь в окна… Наблюдайте, наблюдайте!» Юлиан Семенов тогда прихрамывал, и это стало причиной того, что он принял приглашение северокорейцев: рассчитывал, что восточная медицина поможет ему вылечить ногу. Действительно, его свозили в клинику, проделали некие процедуры, но, конечно, сразу избавить от недуга не смогли. Зато выяснилось другое. Приглашение известному даже в Северной Корее писателю послали с тонким расчетом – сделать по-восточному льстивый подарок юбиляру – автору Великого кимерсенизма, Непоколебимому стражу покоя Кореи. Писателю было предложено создать произведение, где разведчика-нелегала Рихарда Зорге отправлял на секретную и опасную работу сам Ким Ир Сен. Юлиан рассвирепел и, бросившись в отель, заперся в номере и не отвечал на самый громкий стук в дверь…

Мы с Леней, согласно программе, покорно переносили все многочасовые концерты народной музыки и танцев, патриотические собрания на стадионе, хождение по бесчисленным залам музеев с историческими фото, вызывающими немало вопросов (которые тут не следовало задавать), посещение музея подарков вождю и даже музея метро, где под плексигласовым колпаком экспонировался стул, на котором вождь сидел, когда придумывал названия для новых станций. Конечно, были подробные экскурсии по революционным местам, с красочными и подробнейшими пояснениями гидов. Дающая пищу для размышлений поездка состоялась на 38-ю параллель. Охраняемая по обеим сторонам граница между двумя Кореями, между двумя моделями развития, она запомнилась весьма скромным деревянным павильоном для бесконечных и бесперспективных переговоров между представителями Севера и Юга. Посреди стола стоял микрофон, шнур от которого тянулся поперек стола: это и была реальная граница. Я рискнул стать ее нарушителем, перейдя на ту сторону стола, чтобы запечатлеть сидевшего за историческим столом коллегу.

Любопытная деталь. В отелях, где нас селили в ходе поездки, наши номера обычно разделяла глухая дверь. Леня окрестил помещение за ней «штабной комнатой». Посольские нас предупредили, чтобы в гостинице мы не произносили ничего предосудительного, по меркам местных властей, особенно чтобы не язвили относительно увиденного или услышанного. Иначе могут оказаться засвеченными пленки, стертыми записи на диктофонах, возможны и прочие сюрпризы. По счастью, я запасся для двухнедельной поездки двумя вещами: игрой «эрудит», он же скрэббл, и кассетой с разудалыми одесскими песнями Розенбаума, которые он давно отбросил как старую шелуху. И вот по вечерам, да и просто в отведенное «для отдыха» время мы подолгу – молча – складывали из отдельных букв слова под эти лихие куплеты. Неужели это все кем-то записывалось?..

Но вернемся на Новодевичье, так сказать, к родным гробам. Впритык к памятнику Марку Бернесу – надгробие Льва Свердлина: на черной мраморной стеле его бронзовый барельефный портрет. Они и в жизни были добрыми друзьями, и снимались вместе в знаменитой ленте «Ночной патруль», и практически одновременно оказались в одной и той же больнице с почти одинаковым диагнозом. И ушли с разницей в несколько дней. Лев Наумович был очень приятен в общении, улыбчив и остроумен. Родители познакомились с ним и его женой, актрисой того же Театра имени Маяковского Александрой Москалевой, в доме близких друзей: Илья Меерович заведовал музыкальной частью в этом театре, его жена Зинаида Либерчук была актрисой, проработала там же 50 лет. Илья Михайлович и Зина были настолько близкими друзьями нашей семьи, что в 58-м году мы на двух машинах вместе путешествовали больше месяца, ни разу не поссорившись. Зина была невероятной рассказчицей, а когда она начинала смеяться, никто не мог удержаться, чтобы не поддержать ее в этом. Она была очень тонким и понимающим человеком, всегда готовой придти на помощь. Будучи у нас в гостях, Илья Михайлович неизменно после застолья шел в другую комнату, утверждал свое крупное тело в глубоком мягком кресле, звал меня и благодушно требовал: «Ну, давай, журналист, рассказывай, что действительно происходит…» Благодаря Илье и Зине в те годы я был знаком почти со всем репертуаром их театра, не раз видел на сцене Льва Свердлина. Запомнился его хитроватый Полоний, царедворец и любитель радостей жизни, бесславно завершивший свою кипучую деятельность, наткнувшись на шпагу Гамлета – молодого и уже блистательного  Михаила Козакова. И драматичный образ писателя в «Побеге из ночи», тяготившегося эмиграцией, но опасавшегося возвращения на родину, и все же принявшего такое решение. Прототипом главного героя был реальный человек – писатель Александр Куприн, и это делало задачу артиста еще более сложной. По признанию критики, это была одна из его наиболее сложных и успешных театральных работ.

Лев Наумович был один из самых популярных актеров нашего кино. А в театре и вовсе стал примой: на новогодний прием в Кремле один год приглашали главрежа Охлопкова, а в следующий раз – Свердлина. Он бывал у нас в гостях, вместе с Москалевой, разумеется. Приходил всегда с почетным монгольским значком – в Монголии его очень ценили за яркую роль Сухэ-Батора в одноименном фильме. В застолье он оказывался заводилой. Однажды предложил такое соревнование. Поставив на лежащий на полу ковер тарелку с куриной ножкой, он побился об заклад с Зиной Либерчук, что раньше нее успеет схватить ножку зубами. Ту не надо было уговаривать. Они встали на четвереньки по разные стороны тарелки и по сигналу кинулись за добычей. От смеха многочисленных гостей чуть стены не рухнули. А я подумал: вот молодец – не только Народный артист СССР, но и трижды лауреат Сталинской премии, а дурачится как студент-первокурсник.

Постскриптумом к его уходу из жизни стал просмотр его последнего фильма «Цена», который ему увидеть не довелось. Просмотр в крохотном зале, для очень узкого круга зрителей устроила Москалева. Мне посчастливилось быть в числе приглашенных. Роль, созданная в самом конце жизни Львом Наумовичем, словно суммировала все накопленное им – и в жизненном, и в профессиональном плане. И в  картине его герой, старый оценщик мебели, по сути, подводит итоги своей очень долгой жизни… Я тогда сказал об этом Александре Яковлевне, она не возражала, только улыбнулась… К сожалению, к отечественному зрителю эта лента пришла лишь спустя два десятилетия, все это время она лежала на полке в связи с тем, что после окончания съемок режиссер Михаил Калик уехал в Израиль. Такие были времена.

 

…Марианна Ярославская с мужем Васей стали постоянными нашими гостями где-то с 50-х годов. Помню нарисованное ею приглашение на их свадьбу: неформальные слова и рисунок, изображающий утятницу. Молодые приехали в Москву и обзаводились хозяйством, так что гостям «предписывалось» приносить конкретные предметы. Помнится, купленная утятница вместила в себя бутылку шампанского и гору конфет… Это была удивительная женщина. Ум и талант удобно уживались в ней с терпением и мудростью. Самоиронию и доброжелательность к окружающим дополняли ее привлекательная внешность и природное обаяние. В пору долгих лет нашего знакомства она была скульптором, в основном работала с керамикой, хотя справлялась и с монументалистикой – создала, например, памятник отцу по заказу якутского правительства. В последние годы жизни увлечется живописью, а начинала в юности с балета, танцевала с Айседорой Дункан. Марианна сохранила фамилию отца – Емельяна Ярославского, соратника Ленина и Сталина, одного из главных идеологов партии. И родилась она, когда революционеры-родители были в царской ссылке, в Якутии.

Судьба ее была насыщена событиями. В очень юном возрасте она вышла замуж за впоследствии самого титулованного нашего оператора-документалиста Романа Кармена. А вскоре ехала в комфортабельном купе поезда Москва-Париж, став уже супругой крупного советского дипломата, поверенного в делах во Франции, потом заместителя секретаря Лиги Наций, а затем советского полпреда в Испании – Марселя Розенберга. («Меня этот человек поразил аристократизмом духа», – скажет она, вспоминая о знакомстве с ним в подмосковном партийном санатории, куда приехала с отцом.) Марианна с увлечением осваивала изящные искусства в Женеве и Валенсии. Еще в Швейцарии зарубежные дипломаты стали называть ее «прекрасной Еленой», возможно, намекая на двадцатилетнюю разницу в возрасте супругов, что могло таить в себе разные неожиданности. Но отношения четы были безоблачными. Прекрасная юная дама, всегда элегантная, с изысканными манерами, легко поддерживала любой светский разговор. Розенберг не посвящал ее в тайную работу, которой занимался. Все порушил «большой террор». Когда дипломата (кстати, организовавшего вывоз золотого запаса Испании в СССР) в 1937 году вызвали в Москву и, зачислив в шпионы, благополучно расстреляли, его вдова все же поступила в Суриковский художественный институт. Хотя «жены изменников родины» как минимум оказывались за колючей проволокой. Опытный папа, занимавший в партийной иерархии далеко не последние посты и трезво оценивавший ситуацию, сказал: «Даже Молотов жену не смог защитить от лагеря, и на меня ты не рассчитывай… Выходи за одного из твоих ухажеров и отправляйся подальше от Москвы. Может, о тебе не вспомнят…» Что я и сделала, констатировала Марианна, рассказывая как-то об этом. Жила с новым мужем в провинциальных городах, работала скульптором. Однажды рассказала, как ей привели натурщика – богатырского сложения и очень симпатичного спортсмена по имени Вася. Хотя он и был моложе лет на тринадцать, устоять против чар и обаяния этой женщины не смог. И в отличие от «мужа по необходимости» (кому нужна его фамилия?) стал для нее самым близким человеком более чем на полвека, до конца дней. Поначалу они жили, как она вспоминала, в какой-то каморке под лестницей в Алма-Ате. И лишь впоследствии перебрались в Москву. Тогда-то и возникло рисованное свадебное приглашение с утятницей… О том, сколь талантливым скульптором была Марианна, можно судить по Васе (он так навсегда для всех нас им и остался). Из простодушного гиганта-силача и мастера спорта по толканию ядра и самбо она вылепила интеллигентного человека. Ввела в круг своих знакомых – скульпторов, художников, писателей, ученых. Всячески подталкивала его к занятию спортивной наукой. И он не только не противился, но, полностью доверившись ей, успешно шел по этому пути. Занялся очень сложным делом – работой со слепыми спортсменами. Защитил и кандидатскую, и докторскую, стал деканом института, профессором. Подготовил огромное число видных спортсменов, в том числе чемпионов мира, большую группу кандидатов наук… А однажды, возможно, спас супруге жизнь – когда на стоянке такси их атаковали трое громил. «Я толкнул одного в подбородок, – рассказывал он мне. – Вроде, и не сильно. Но потом двое суток просидели у его палаты в Склифе, с ужасом думая: выживет – не выживет. Выжил, к счастью».

…Они теперь навечно вместе – Марианна Ярославская и Василий Иванович Воронкин. Их объединяет изящная бронзовая лента на надгробной плите на Новодевичьем.

 

Очень многим спортсменам-инвалидам Вася возвратил уверенность в себе, в своих силах. Один из тех, кого он вернул к полноценной жизни – Саша Кармен. Сын Романа Кармена от второго брака, он покоится чуть поодаль, вместе с отцом. В школьном возрасте мы провели долгие зимние каникулы в подмосковном доме отдыха. Немного подружились. Во всяком случае, настолько, чтобы вместе, с участием моего школьного друга Марика выпустить весьма едкую стенгазету. Невиданное дело для престижного дома отдыха. Особенно если учесть, что она называлась «Зразы и фразы» и достаточно критически отзывалась о меню в столовой и установленных администрацией излишне жестких, как нам казалось, порядках. На протяжении многих последующих лет во время наших не слишком частых встреч, в основном в Домжуре, один из нас, Саша или я, произносил первую строку стиха из той стенгазеты: «Набит желудок до отказа…» В ответ следовало продолжение: «Всем страшно надоевшей зразой…» Первый продолжал: «Хотим, чтоб в следующий раз…». «Поменьше б было этих зраз», – завершал традиционный пароль кто-то из нас… В давние школьные времена Саша мучился недугом – происходили спазмы мышц. И позднее познакомившись с ним через Марианну, Вася с помощью разработанной им методики, особых упражнений искоренил это заболевание. Саша стал широко эрудированным журналистом-латиноамериканистом Александром Карменом, успешно работал корреспондентом в разных странах. Это был интеллигентный, сдержанный, тонко чувствующий юмор человек. К несчастью, теперь я могу видеть его фамилию не на газетной полосе, а на надгробии, на все том же Новодевичьем.

 

…Раскрытый журнал с искусной бронзовой вязью портрета человека на правой странице и со словом «Журналист» на левой. Не уверен, что всякий сегодня узнает этот шрифт. Он был специально придуман для нового ежемесячника под этим названием и потом был изменен – как и сам журнал. Мне посчастливилось начинать работать в этой редакции, когда  журнал выходил с «тем самым», ныне бронзовым шрифтом. Попал я в эту редакцию случайно – занес какие-то фото в иностранный отдел нового издания, разместившегося на 11 этаже журнального корпуса издательства «Правда», напротив Савеловского вокзала. К моему удивлению, за столом редактора отдела увидел знакомого мне по «Комсомолке» высоченного элегантного красавца – Сергея Голякова. Он даже фото не стал смотреть, сразу начал вербовать себе в сотрудники. Как выяснилось, он пока был в одиночестве. Я тогда вел переговоры с редакцией «Труда», но они затягивались. А Сергей рисовал радужные картины работы в профессиональном журналистском издании – разве его можно поставить в один ряд с «какой-то профсоюзной газеткой»?.. У «Труда», замечу, тираж был многомиллионный, да и знал его каждый. Но там – журавль в небе, с их бесконечными «по поводу вас надо проконсультироваться еще с тем-то и с тем-то», а тут живая синица. И после беседы с ответственным секретарем меня представили главному редактору – Егору Владимировичу Яковлеву, изящный портрет которого теперь выписан бронзовыми нитями. Дверь в кабинет главного была распахнута, и потом я увидел, что она вообще не закрывалась. В тот момент он делал сразу несколько дел: говорил по «вертушке», что-то подписывал, бросал взгляды на макет и в итоге уделил мне две минуты. Выслушав лестные рекомендации Голякова и подтверждения ответсека Юрия Комарова, подписал приказ о моем приеме на работу. Это было счастливое время. Каждый день таил в себе некое приключение, все время что-то затевалось, в коридоре шел постоянный обмен идеями «что-то учинить». А Егор, как его все тут назвали, это всячески поощрял и помогал реализовывать. И еще одна деталь: из коридора частенько раздавались взрывы смеха, настроение в редакции было приподнятое.

Между тем для Яковлева это была очередная, не первая, ссылка. За его неуемные затеи, за темперамент, за стремление следовать установленным им самим для себя моральным нормам в собственных и редактируемых текстах. И теперь его «бросили на низовку» всерьез: назначили шефом тщедушного бюллетеня «Советская печать». Один из сотрудников этого тоненького издания Союза журналистов вывесил за своей спиной на стене график падения его тиража, и кривая неумолимо приближалась к нулю. Казалось бы, хуже должности для Яковлева не сыскать. Но не таков был Егор. Он взорвал это цеховое изданьице изнутри. Вместо него создал солидный многоцветный «Журналист». А ведь для этого надо было находить убедительные аргументы для бонз на всех этажах партийной иерархии! Продумал не только концепцию, позволяющую рассуждать не о скудных событиях внутри журналистского цеха, а о тех проблемах, которые должны освещать коллеги или, как минимум, размышлять о них. Он резко поднял административный статус журнала, договорившись, что это будет «издание газеты “Правда” и Союза журналистов СССР». И в моем служебном удостоверении крупно красными буквами значилось «Правда. Орган ЦК КПСС», рядом синими – «Союз журналистов». И ниже, совсем мелко, «такой-то работает корреспондентом журнала ”Журналист”». Документ с магическим по тем временам словосочетанием «ЦК КПСС» помогал в работе, открывал многие двери – в отсутствие паспорта меня по нему пускали даже в Кремль. В редакцию стали приходить необыкновенные люди, интереснейшие собеседники.

Запомнилась встреча с Хаджи-Умаром Мамсуровым. Тогда уже генерал-полковник, он поделился воспоминаниями, как в середине 30-х, в годы войны в Испании, он,  считавшийся там «македонцем Ксанти», два вечера рассказывал молодому американскому журналисту и писателю о реалиях войны, в частности о тонкостях подрывного дела. Потом родится, возможно, самый известный роман Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол». Мне будет это особенно интересно, потому что в 63-м, когда признанный в СССР «вредным» роман еще не был представлен советскому читателю, я, раздобыв оригинальное издание, на его примере написал институтский диплом на тему «Подтекст в произведениях Хемингуэя». Написал на английском языке, за что и получил сразу два «отлично» – за дипломную работу, и за английский. Правда, во вкладке в диплом фамилия писателя искорежена – «Хамингуэйя»... А прародитель романа покоится здесь же: на стеле выбит выразительный профиль мужественного кавказца в традиционной осетинской барашковой шапке. Некоторые полагают, что Мамсуров стал прототипом героя романа – американца Роберта Джордана. Другие видят его черты у нескольких героев книги…

Помимо просто ярких и необычных публикаций типа беседы с «товарищем Ксанти» в «Журналисте» появлялись острые материалы об экономической реформе, о демографии, статьи в защиту коллег, бьющихся в городских и областных газетах против косности и бюрократизма, исторические статьи, воспоминания с аллюзиями к сегодняшней действительности. В идеологических материалах ясно ощущалось стремление очистить верное ленинское учение от всего наносного, вернуться к истокам. Егор, как и многие его единомышленники, стояли тогда на этих позициях. Да и международная тематика была не стандартной. В одном из последних «яковлевских» номеров было помещено весьма нетрадиционное исследование противостояния арабов и Израиля: дискуссия четырех французских аналитиков. Наряду с острыми экономическими публикациями это «лыко» потом тоже поставят Егору «в строку», несмотря на нашу прокладку – комментарий крупнейшего ближневосточника, правдиста Игоря Беляева. (Этот номер у меня сохранился, поскольку первая и четвертая обложки были целиком заполнены изображением газетных и журнальных значков, которые я коллекционировал, о чем была небольшая статья внутри журнала).

Формально же с Егора будут спрашивать за протаскиваемую на страницы журнала «аморалку» – целомудреннейшее черно-белое ню прибалтийского фотомастера, полотно видного живописца «В бане», что-то еще. В действительности чашу терпения высокопоставленных ревнителей марксизма переполнила публикация «Закона о печати», принятого в охваченной демократизацией Чехословакии. Напомню, шла весна 68-го, до августовской «танковой помощи»  оставалось всего ничего. И вопрос о нашем редакторе решался на заседании ареопага – секретариата ЦК КПСС. Егор был изгнан, а на укрепление прислан Василий Николаевич Голубев. Человек твердых партийных понятий и не слишком широкого кругозора. Когда в одном из первых предложенных ему материалов он наткнулся на слово «Гаргантюа» («вечером, после плотного ужина усядется человек в мягкое кресло этаким Гаргантюа, включит телевизор…»), он прочел небольшую лекцию: «ГаргантЮы какие-то пихают… Кто это знает? Кому это понятно? Ближе к людям надо быть… Не гнушайтесь писать проще, доходчивее…» Кому-то было предложено уйти, кто-то сам ушел. Я уцелел совершенно случайно. В «чистых листах», то есть, уже отпечатанных, но еще не разрезанных и не сброшюрованных страницах первого номера за подписью Голубева, обратил внимание на жуткий ляп: к статье иностранного автора стояло фото другого человека. Причем, в той атмосфере нервозности мне забыли передать из секретариата для просмотра именно этот чистый лист. Василий Николаевич зашел в нашу комнату и пожал мне руку, сопроводив это немного странными словами: «Я вас ни в чем не подозреваю». Добавлю, что год спустя наверху, видимо, было сочтено, что его миссия по расчистке егоровских авгиевых конюшен выполнена. И Василия Николаевича «методом ударной возгонки» («принцип Питера») повысили, но на другом идеологическом участке – сделали редактором новой высокопартийной газеты «Социалистическая индустрия». А на его место назначили более уместного для этой работы бывшего работника аппарата ЦК КПСС, курировавшего «Журналист», Владимира Прохоровича Жидкова. Это был не в пример более образованный человек, позволявший себе даже цитировать фактически запрещенную библию, с тонким чутьем, дальновидный и осмотрительный.

Как бы там ни было, но в итоге с Сергеем Голяковым мы семь лет просидели лицом к лицу. Наши столы разделяло лишь видавшее виды глубокое продавленное кресло для посетителей и авторов. А в нем перебывало немало ведущих международников. Назову лишь некоторых: Евгений Примаков и Леонид Колосов, Геннадий Васильев и Игорь Фесуненко, Валериан Скворцов и Анатолий Медведенко, Владимир Ермаков и Александр Тер-Григорян, Владимир Осипов и Евгений Коршунов, Борис Чехонин и Михаил Домогацких, Юрий Яснев и Владимир Катин, Владимир Весенский и Валерий Волков… Последний, давний товарищ по «Комсомолке», уговорит меня в конце концов перейти в его «Новое время», где он станет одним из руководителей…

Прямо скажу, я очень признателен Сергею Голякову. Не только за то, что он сагитировал меня осесть в журнале, но и за то, что фактически перевалил на меня всю текущую работу –  поиск авторов, обстоятельное обсуждение с ними тем, заказ материалов и, главное, обработку полученных статей. Вначале правка, проверка фактов, уточнение их с автором, затем дотошное вычитывание верстки, потом сверки, иногда не по одному разу, извлечение «блох», а в конце просмотр в чистых листах. Все это сопровождалось недовольными замечаниями шефа, пробегавшего готовые тексты. Что, конечно, раздражало. Ко всему прочему он частенько исчезал под разными предлогами, но без него было поспокойнее. Я уже тогда подсознательно понимал, что тщательная работа со статьями первых номеров международной журналистики помогала набраться профессиональных знаний и навыков. Изредка удавалось и самому напечататься в журнале, хотя шеф этого не любил: я должен был знать «свое место»… Как-то в Домжуре столкнулся с Егором, он тогда был «трудоустроен» в «Известия». «Не успел я тогда уволить твоего бездельника Голякова, – с места в карьер выпалил он. – А ведь все уже готово было…» Чего уж теперь вспоминать, ответил я. На похороны к Голякову я пришел, принес букет белых хризантем. А вот приглашение на поминки не принял. Как человеку, дольше всех с ним проработавшему (не только в «Комсомолке» и «Журналисте», но и много лет в «Новом времени», где он меня настиг), пришлось бы говорить какие-то слова. Но мне трудно было их в тот момент подобрать.

А вот на прощании с Егором я многое сказал – мысленно. Было уже столько желающих выступить в ритуальном зале Кунцева, что мне как-то не с руки стало озвучивать свою речь. Он всегда был бойцом. И на моих глазах в «Журналисте», и потом, когда превратил «Moscow News» из листка для студентов-филологов в главную и фантастически популярную перестроечную газету «Московские новости». И когда реформировал телевидение, возглавив канал «Останкино». И создавая с нуля авторитетную «Общую газету». И когда уже было совсем нехорошо со здоровьем. Об одном случае он рассказал в радиопередаче. (Несмотря на явные проблемы с легкими, частенько откашливаясь, он регулярно выступал у микрофона). В очередной раз защищая свою собачку от пса соседа по даче, нападавшего на нее, он от словесной дискуссии перешел к действиям. Я его ногой ударил в низ живота – но ничего не почувствовал, со смехом вспоминал Егор. Это бывший ответственный работник ЦК, не без ехидства добавил он, обращаясь к радиослушателям.

Накопленные связи с прекрасно пишущими профессионалами, соответствующий уровень редактирования, что, видимо, для себя отметил Валера Волков, которого я пару раз привлекал в качестве автора, – это, судя по всему, в дополнение к нашему давнему знакомству по «комсомольской» юности и стало причиной его настойчивых, несколько раз повторявшихся приглашений перейти в политический еженедельник «Новое время». Я никак не мог решиться и в какой-то момент даже предложил замену – рекомендовал своего нового коллегу Мишу Ч. Его на работу в «Журналист», благо там вследствие искусственного отбора появились вакансии, взял Василий Голубев, большой поклонник нашего Великого вождя. На этой почве к Василию Николаевичу и был найден подход. Дело в том, что Миша был сыном одного из околосталинских соколов. (Фамилия отца и сына значатся на белом граненом обелиске на том же Новодевичьем). Для Голубева этого было более чем достаточно. Он закрыл глаза и на отсутствие диплома, и на то, чем это было вызвано – самым распространенным в России недугом.

 Между тем у Миши было не отнять нескольких талантов. Он умел располагать к себе людей, поддерживал любую шутку, чем вселял в  собеседника ощущение собственного остроумия и, соответственно, симпатию к тому, кто это способен оценить. Очень живо писал. Был с иголочки одет в сплошной импорт: семья отоваривалась в закрытой для простолюдинов 200-й секции ГУМа. Всегда при крупном золотом перстне с собственными инициалами, золотых запонках и золотой авторучке. Очень любил придумывать интригу, о чем делился после первой-второй рюмки. Его увлекало сталкивать людей друг с другом, особенно, когда в итоге маячил личный интерес. Его кумиром был француз Жозеф Фуше, беспринципный и удачливый карьерист и интриган, служивший вначале Директории, затем возглавивший наполеоновскую полицию, а после горячо поддерживавший Бурбонов… Поначалу я несколько раз соглашался с Мишиным предложением «принять по маленькой» после работы. Мне тогда еще не было известно о его зависимости. И выяснялось, что остановиться он не может, особенно если у тебя еще не кончились деньги. Раз за разом оказываясь в больнице на излечении, он все-таки пал жертвой этой напасти – в Венгрии, в номере отеля после бурного общения со случайными собутыльниками, когда ему было немного за сорок.   

Добавлю, что если на трезвую голову он скрывал свое тайное восхищение Великим вождем, то в застольных разговорах с Мишей невозможно было бросить тень на его светлый лик. Его батюшка как-то на параде представил подростка-сына Хозяину, и это впечаталось на всю жизнь. Для рассудочного и вполне циничного Миши Сталин оставался «великим человеком». Валеру Волкова я предупредил, что мой протеже время от времени выпадает в осадок, но тот счел это необходимыми издержками, поскольку в профессиональном плане я рекомендовал его с лучшей стороны. Да и вообще, Валера обладал редким качеством – стремлением делать человеку добро. Я в этом убедился и на собственном примере – когда все же перебрался на Пушкинскую площадь в особнячок «Нового времени»…

По итогам семилетки в «Журналисте» помимо чисто профессионального роста я обрел главное – свою судьбу. А ведь поначалу я и думать об этом не хотел. Когда на месте секретаря редактора появилась миловидная девушка, я затеял с ней непринужденный разговор. Но после того, как выяснилось, что ей лишь 16 лет, для меня вопрос был закрыт. И только случайная встреча спустя три года, на нашем, кстати, 11-м этаже – Ольга подрабатывала в расположенном над нами «Крокодиле», –  позволила вернуться к прерванному знакомству. Когда я пишу эти строчки, мы вместе уже сорок пять лет...

Есть и постскриптум к годам в «Журналисте». Однажды в приоткрытое окно (номер этажа см. выше) нашей комнаты вошла птичка с ярким опереньем. Я ее взял в руки – волнистый попугайчик. Позвонил Ольге, она достала где-то клетку и встретила меня внизу. С тех пор у нас дома всегда чириканье. На всех четырех поочередно снимавшихся нами квартирах, в доме Ольгиных родителей, приютивших нас, когда в связи с будущим деторождением хозяева отказали нам в продлении аренды жилья, и вот уже несколько десятилетий, что мы живем в своей квартире. Сменилось много поколений неразлучников. Одни парочки были очень плодовиты, другие просто жили в свое удовольствие, целуясь клювами. Кто-то из наших гостей сравнил неразлучников с их хозяевами. Я не возражал. Ольга, по-моему, тоже.

 

…Но я еще не ушел с территории Новодевичьего кладбища. Есть тут материальный и эмоциональный отсыл к годам работы в «Новом времени». Я старался расширять круг авторов, и любимым среди них стал писатель Юрий Маркович Нагибин. Ему, любителю дальних странствий, я заказывал путевые очерки. Это были замечательные маленькие эссе. Редактируя, а точнее, просто читая и изредка подправляя какое-нибудь слово, я исподволь учился – видеть детали, связывать их между собой, свободно пользоваться ассоциациями, разбавлять рассказ сторонней информацией. Юрий Маркович и не подозревал, что сделался для меня учителем. Лишь поблагодарил как-то за аккуратное обращение с его текстами. Как я понял, далеко не во всех редакциях он встречал подобную деликатность… Я подошел к его могиле на 10-м участке. Отмеченный тонким вкусом скульптора чудесный памятник: на бордовой мраморной плите стопка белых – мраморных – листков с размашистым автографом писателя. Он ставил такой в конце своих рукописей, передаваемых мне.

 И еще. Я вспоминаю его каждый раз, как прохожу по Тверской мимо тяжеловесного серого сталинского дома с маленькими башенками, эркером и каменными балкончиками. Это дом 15, подробно описанный в повести «Моя золотая теща». Здесь Нагибин жил с одной из своих жен, дочерью директора автозавода Ивана Лихачева, прозрачно узнаваемого в повести, хотя и с понижением в должности до директора мотоциклетного завода. Под пером писателя он предстает мужланом, грубым и малообразованным человеком. Между тем в реальности он и в кресле наркома не раз посидел. Яркими, безжалостными штрихами рисуется повседневный быт, весьма убогий кругозор одного из столпов советской партийно-хозяйственной системы.

 

Я перехожу от памятника к памятнику. Вот беломраморный граненый обелиск, служащий постаментом для бюста человека с очень добрыми чертами лица. Иосиф Абрамович Кассирский, академик, главный специалист по крови в нашей стране. По сути, он спас меня. Мне было лет двадцать тогда, и я вроде как простудился. Скверно себя чувствовал, температурил, лежал дома. Отец был на работе, мама же ухаживала за дедом, ее отцом, который был совсем плох. Неделя шла за неделей, а районные врачи твердили: простуда. Что-то отца подтолкнуло организовать приход пользовавшегося колоссальным авторитетом Кассирского. Тот осмотрел меня, пощупал, поспрашивал. Потом еще раз попросил разрешения помыть руки. И, вытирая их полотенцем, стал ходить вместе с папой по квартире, рассматривать его рисунки на стенах. Как потом я понял – анализировал. Затем вернул полотенце со словами: «Мононуклеоз, «болезнь студентов», как его еще называют. Вы ведь студент? Вот в этом возрасте ею чаще всего и заболевают. У вас, к счастью, в стадии эмиссии». И назначил лечение, которое поставило меня на ноги. Правда, долго пришлось соблюдать диету, которую предписал для приведения в порядок пострадавшей от недуга печени доктор Кассирский. Сейчас я мысленно еще раз поблагодарил его…

 

К прекрасным студенческим годам меня возвращает еще один памятник.  С грустью вижу имя и фамилию моего однокашника, парня с моего курса, из соседней группы – Миши Калашникова. Он захоронен рядом с мамой, фотокорреспондентом газеты «Правда» Марией Ивановной, рано ушедшей из жизни. Здесь же памятник ее супругу, отцу Миши, Михаилу Калашникову, прославленному фотокорреспонденту-правдисту, орденоносцу, погибшему в 1944 году при штурме Севастополя. Получив его «Лейку», супруга успешно продолжила его дело.

Миша был высокий, немногословный, сдержанный человек. О нем если говорили, то только хорошее. После института мы с ним не раз пересекались в редакционных коридорах «Правды». Знание английского, немецкого и испанского позволило ему практически всю трудовую жизнь работать в иностранном отделе этой газеты, вести международное досье, готовить материалы для Интернета. К сожалению, жизненный путь оказался не таким продолжительным, как хотелось…

 

А вот около этого мемориала я вынужденно краснею. Белый граненый обелиск, царящей над огромной картой мира, служит площадкой для коленопреклоненной пары юных танцоров. Они отдают дань памяти своему учителю – великому Игорю Александровичу Моисееву. Создателю и многолетнему руководителю гремевшего на весь мир ансамбля танца. Беда моя в том, что в середине 70-х в редакцию «Нового времени» из райкома партии было спущено указание – провести проверку уровня моральной атмосферы и художественного репертуара ансамбля Моисеева, находившегося с нами в одном районе и, соответственно, в зоне силового действия одного райкома. Руководство журнала указало на меня и моего тогдашнего шефа Альберта Пина, поскольку мы занимались и культурной тематикой, пусть и зарубежной. И нам ничего не оставалось делать, как вести беседы с самим мэтром и его замами. Прекрасно понимая правила игры, Игорь Александрович терпеливо отвечал на наши достаточно неуклюжие вопросы. Зная, что нам в отчете следует указать на «промахи», рассказал о хищении одним работником некоторого количества «пуха-пера». Хищение вскрылось, порок был своевременно наказан, но для отчета в райком и это сгодилось. Труднее было «указать на недоработки» в плане репертуара. Мы долго над этим бились с помощью одного из замов. В итоге было решено отметить «необходимость расширения репертуара за счет национальных танцев России и союзных республик». Хотя, справедливости ради, таких номеров у ансамбля было предостаточно. Мы в этом убедились, когда нас с супругами пригласили на очередное выступление моисеевцев. Пару часов по сцене Зала имени Чайковского носился фантастический многоцветный вихрь. Побывав до этого на репетициях, мы имели некоторое представление о том, какой чудовищный по напряженности труд за этим стоит. А тут мы, с нашей райкомовской рекомендацией. Позор, да и только.

 

Высеченная из темно-серого камня фигура человека стоит на постаменте из светлого гранита – Алексей Петрович Маресеьев. С ним связано еще одно редакционное задание. «Новому времени» понадобилось интервью с этим человеком, имя которого в моем поколении знал каждый. Для молодежи напомню: сбитый в годы войны летчик, он много дней ползком выбирался к своим, в госпитале лишился ног, но смог на протезах вернуться в боевую авиацию, получил Золотую звезду Героя. Маресьев тогда возглавлял Комитет ветеранов войны, что на Гоголевском бульваре. Созвонившись с ним по кремлевской вертушке – по указанию редактора, старавшегося лишь отвечать на высокие звонки, –  договорился о встрече в его Комитете. И первое, что я услышал, войдя в кабинет, было: «Что-то лицо мне ваше знакомо. Да и фамилия тоже…» Я все понял. «В 46-м году вы позировали моему отцу для портрета на обложку первого издания “Повести о настоящем человеке”. Портрет, если помните, был на всю обложку, – нашелся я. – У нас сохранился экземпляр того издания». – «Да, припоминается. У меня тоже стоит на полке это издание книги Полевого», – сказал Алесей Петрович. А затем обстоятельно ответил на заготовленные мной вопросы о работе Комитета, в том числе о контактах с ветеранами, прежде воевавшими друг против друга. Напоследок надписал и презентовал книгу «Ветераны в строю», так что я знаю точную дату нашей встречи – 18.IX.1981.

 

Композиционно сложный мемориал из красного гранита: стела, обелиск, солидный цветник – все это должно сконцентрировать внимание на бронзовой голове, покоящейся в центре на специальной подставке. Крупные черты, волевое выражение лица, вьющиеся волосы. Я застал Ивана Александровича Бенедиктова на посту посла в Индии, о чем выше упоминал. Это было крупнейшее наше посольство, да и особые отношения с Индией в те времена еще больше повышали статус посла. Все развивалось весьма благоприятным для него образом – до приезда Светланы Аллилуевой, дочери Сталина. Она привезла из СССР для захоронения прах своего мужа-индийца. Проведя погребальную церемонию, официально продлила свое пребывание в Индии. Но подошел срок отъезда, и в канун его она была приглашена на обед послом. Именно после разговора с Чрезвычайным и Полномочным Светлана перешла дорогу и вошла в посольство США. Можно лишь предполагать, что именно подтолкнуло ее к этому шагу. Надо только принять в расчет страстный пиетет к Сталину, который сохранил и не скрывал Бенедиктов, не одно десятилетие проработавший в его окружении. Должность наркома предполагала достаточно частые встречи с «вождем всех времен и народов». Светлана же, как известно, достаточно нелицеприятно о нем отзывалась. И даже однажды сказала: «Я иногда жалею, что моя мать не вышла замуж за плотника». (Надежда Аллилуева покоится тоже на Новодевичьем: граненый белый обелиск, увенчанный изящной женской головкой). Не могло ли что-то неприятно уколоть Светлану, эту экзальтированную женщину в ходе той беседы? В итоге статус дипломата, «не обеспечившего возвращение», был серьезно понижен, и он оказался послом в маленькой Югославии.

 

А вот серая гранитная стела с врезанным бронзовым портретом грустного человека с шарфом вокруг шеи. Человека, придумавшего трех толстяков, прекрасную куклу Суок и наследника Тутси. Однажды в весьма юном возрасте я был послан мамой к ее знакомой, Розе Салтановой, с каким-то поручением. Как я понимаю, та вращалась в литературных кругах. Дверь в квартиру открыл маленький худощавый человек с гривой взъерошенных седеющих волос – тот, чей бронзовый портрет я сейчас лицезрю, прославленный Юрий Олеша. Его незадолго до того выписали из больницы. По его словам, ему там разрезали живот, перевернули лицом вниз, подняли над операционным столом и «трясли, как лодку», чтобы удалить все лишнее. Я слушал и не знал, верить или считать это новой его сказкой.

Это из разряда шапочных знакомств. Вспоминаются и другие такого рода.

Большой беломраморный крест в стиле модерн и плашка под ним: «Юрий Васильевич Яковлев». Великий вахтанговец. Довелось его впервые видеть на сцене в роли комсомольца-одессита на грандиозной молодежной стройке. Потом в других спектаклях. И – в итоговом. «Пристань», спектакле к юбилею театра, в отдельных сюжетах в нем были заняты все корифеи. Известно, что для себя Яковлев  сам предложил инсценировать рассказ Бунина «Темные аллеи». В конце он уходил, помахивая своей тросточкой. И теперь понимаешь – это действительно был уход великого Артиста.

А в конце 60-х, когда мы переехали на Новый Арбат (тогда  – проспект Калинина) Юрий Яковлев оказался одним из соседей по дому. Я здоровался с ним в ожидании лифта. Он наклонял голову и тоже что-то произносил. Он был не единственный актер в доме. Частенько пересекались с очень деятельной, вечно спешащей и улыбчивой актрисой Верой Васильевой. С высоким, неизменно одиноким красавцем Геннадием Бортниковым, которого посчастливилось видеть и на сцене – в нашумевших моссоветовских «Петербургских сновидениях». В его однокомнатной квартире, как все в доме знали, обитало сразу несколько кошек, подобранных им на улице. Не очень приятными были редкие встречи еще с одним соседом, Олегом Стриженовым – он крепко выпивал. В отличие от навещавшего его брата, известного артиста Глеба Стриженова.

 

…Вытянутый холмик, украшенный цветами и принесенными на пасху декоративными яйцами, черно-белое фото в рамке. Есть и подпись под фото, да это только иностранцам многочисленным может быть нужно. В России всякий знает это удивительное лицо с чуть раскосыми глазами: Вероника, героиня эпохальной ленты «Летят журавли». Как известно, «Журавли» принесли из Канн Золотую пальмовую ветвь нашей стране – первую и пока последнюю. Одна из главных актрис нашего кино, Татьяна Самойлова многие годы жила очень тяжело. Болезни, безденежье, забвение. А в прежние времена она пользовалась немыслимой популярностью. Была она и в числе почетных гостей на знаменитом московском кинофестивале 1963 года – наряду с Феллини, Мазиной, Симоной Синьоре, Монтаном. Тогда, напомню, главный приз был скандально присужден фильму Феллини «8½». Это было на излете хрущевской оттепели, и жюри фестиваля формировали из действительно крупных мастеров, а не из одних «друзей». После окончания института и до отъезда в зарубежную командировку у меня образовалось свободное время. И удалось разжиться пластиковой карточкой на предъявителя, дававшей право прохода на все просмотры. Место надо было занимать в ложе на балкончике, среди членов жюри и почетных гостей. Передо мной пару раз оказывался Жан Маре с переводчицей (хотя, как говорили в кулуарах, он изначально просил переводчика). Сюда же приходила и Татьяна Самойлова. Как-то мы оказались в соседних креслах. Я позволил себе какой-то комментарий по поводу идущего фильма. Актриса вежливо ответила. После конца фильма я спросил, как ей работается на новом месте – в театре Маяковского. «Привыкаю потихоньку», – ответила моя сдержанная собеседница, явно уставшая от новых знакомств.

Я смотрю на скромный холмик. Идет третий год после ее ухода. В других случаях на этом кладбище уже воздвигались, порой весьма помпезные, мемориалы. Что ждет эту великую киноактрису?.. 

 

Но, оказывается, даже на погосте есть повод вспомнить что-то смешное.

Элегантный черный обелиск, скошенный на конус. Посередине на черной же гранитной плите выгравировано лицо волевого человека, и золотом слова: «Израэль Юрий Антониевич. Академик. Лауреат нобелевской премии Мира». Это крупнейший ученый в области метеорологии, физики атмосферы, охраны окружающей среды, хотя нобелевская премия и не персональная, а группе экспертов, в которую он входил, но это не так важно. А вот мне на ум приходит анекдотический случай, произошедший во время нашего знакомства. Вот как это теперь вспоминается.

…Предложение редактора сгонять на Северный полюс я принял, почти не раздумывая. Тогда, в конце 80-х, полюс еще не был затоптан туристами и футболистами. К тому же с титаническим подвижничеством одного из самых прославленных путешественников тех времен Дмитрия Шпаро, вместе со своими спутниками добравшегося туда на лыжах, авиаперелет выглядел сущим пустяком. В свете перестроечной эйфории это их достижение решили поднять на государственный уровень, устроить там встречу правительственных делегаций СССР и Канады, к берегам которой лыжникам еще надо было пробиваться. Обо всем этом и предстояло поведать представителям прессы.  Участников нашей краткой экспедиции усадили в два самолета: иностранных корреспондентов в комфортабельный пассажирский, отечественных – в транспортный с металлическими скамьями вдоль бортов и ведром в качестве «удобств». Естественно, в отсутствие кормежки и даже воды. Спасали нескончаемые байки, какие есть в загашнике у каждого коллеги.

Те, кто постарше, оживились, когда спустя много часов самолет сделал промежуточную посадку на острове Диксон. Некогда ежевечерний прогноз погоды диктор радио начинал сообщением с этого загадочного острова, ставшего всесоюзно известным  благодаря наличию там метеорологической станции, а может – из-за своего романтического названия. Ничего романтического, впрочем, в бескрайних снегах и развалюхе «аэровокзала» разглядеть не удалось. А попытка разжиться питьевой водой разбилась о запертый на висячий замок титан в служебном коридоре. Насыщеннее был антураж конечного пункта для нашего транспортника – станции «Северный полюс-28». Видавшие лучшие времена  многочисленные обветшавшие постройки, сколоченные из подручных материалов хибары, высокие антенны, любознательные и покладистые беспородные псы… Иногда приходилось перешагивать через неширокую, но устрашающе черную трещину, открывающую бездонные океанские глубины.

Подобного обилия гостей здесь прежде не наблюдалось, и выбитые из привычного рабочего ритма хозяева, как могли, старались скрасить наше  пребывание, в основном с помощью столь желанного горячего чая. Мест для всех в домах не хватило, и оставшихся по четверо размещали в сводчатых металлических сооружениях, напоминающих верхнюю часть разрезанной по горизонтали надвое трубы высотой в человеческий рост. Жилища эти имели входную дверь и даже умывальник, правда не подключенный к воде, равно как и сама обитель никак не сообщалась с источником тепла. На дворе было минус 28, в трубе не намного меньше. Ночевать пришлось в полном зимнем обмундировании, но никто не сетовал, памятуя о жесточайших испытаниях стужей и физическими перегрузками, которые вынесли герои-лыжники. Поутру в лучах слепящего незаходящего солнца полярного дня мы стали грузиться в вертолет, который и должен был челночными рейсами постепенно перебросить всю нашу братию на «макушку земли».

По программе все действо на полюсе должно было уложиться в два часа. Но когда я выбрался из вертолета, тут же провалившись в жесткий снег по пояс, обратил внимание, что здесь вовсе не так уж и солнечно, как на далекой «СП-28». Более того, небо быстро затянула какая-то серая марь, на полюсе сделалось совсем сумрачно. Вертолет прекратил свои челночные рейсы.

…Я уже взял интервью у Шпаро, с которым договорился об этом еще в Москве. На его сожженном солнцем и морозом почти до костей лице я не увидел какой-то особой усталости.  Обошел состоявший из нескольких палаток бивуак. Сфотографировался на самом полюсе. Проштемпелевал специально привезенной сюда организаторами печатью «Северный полюс» редакционное командировочное удостоверение, которое потом так и оставил себе в качестве сувенира. Понаблюдал, как с канадской стороны чуть поодаль приземлился легкий самолетик. Из него кубарем выкатилась небольшая шумная ватага ярко одетых детишек, а затем по трапу спустили человека в инвалидной коляске. Оказалось, его мечту побывать когда-нибудь на полюсе исполнили его близкие, преодолев все сложности, в том числе и финансовые. Полупарализованный человек в эти минуты был явно счастлив.

Между тем час шел за часом, а нежданное ненастье продолжало нас манежить. К счастью, на участниках лыжного перехода проводили свои медико-биологические исследования ученые из одноименного столичного института. У них была возможность готовить чай, которым меня и угостили. Заодно договорился об интервью с одним из ученых. Вообще, не так допекали почти 30-градусный колотун и ветер, как неистребимое желание поспать, с которым пришлось бороться в общей сложности почти сутки, что мы провели на «макушке земли».

Наконец серое небо стало светлеть, и появилась надежда. Действительно, вскоре заработал наш шаттл-вертолет, с каждым рейсом наполняя утоптанную площадку новыми гостями. Прибыл канадский экологический министр, и почти одновременно его советский метеорологический коллега, для которого из вертолета был вынесен стол на ножках – так выступать с речью, видимо, привычнее. В заключение официальной части состоялся обмен подарками. Канадцу был презентован сувенир в виде модели спутника из пластмассы и проволоки размером с зажигалку, нашему – настоящая канадская меховая парка в огромной плоской коробке. О ней речь ниже, а пока что на полюсе разразилась подлинная фиеста. Заиграла музыка, кто-то пустился в пляс, возник хоровод. Раздались взрывы петард вперемешку с крепкими выражениями: иногда петарды взрывались прямо в ладонях. Но смех и ликующее «Ура!» в честь лыжников перекрывали все остальное…

Помощником нашего министра оказался мой соученик по школе, который и пообещал организовать интервью с ним в вертолете на обратном пути. Перед началом нашей беседы министр недовольно поинтересовался у моего однокашника: «Ну куда же могла подеваться коробка с шубой?» Пока мы с ним беседовали, помощник наводил справки. Вернувшись уже перед посадкой, понуро сообщил: «Нет, нигде нету». Оставалось надеяться, что хотя бы у канадца ничего подобного с полученным им сувениром не случилось по пути в его Канаду…

Много лет эта ситуация оставалась для меня загадкой. Я уже подумывал, что на 90-м градусе северной широты внезапно возник небольшой Бермудский треугольник. Но потом  случайно разговорился с одним вертолетчиком, рассказал об этой странной пропаже. Он только посмеялся: в винтокрылой машине, мол, есть столько укромных мест, что спрятать и пяток таких коробок не проблема. Итак, я присутствовал при самой северной краже… Остается добавить, что фамилия нашего министра (формально – председателя Государственного комитета СССР по гидрометеорологии) была Израэль Ю.А.

 

Вот к чему подтолкнуло посещение Новодевичьего: начала разматываться ржавая цепь воспоминаний и ассоциаций…


16 апреля 2017 г.
   


Сопряжение
 К нашим зарубежным читателям
 Общество

Отзвук
 Злоба дня

Это мы
 Портреты

Обстоятельства
 Горожане

Обыкновения
 Даты
 Нравы

Здравствуйте!
 Медицина

Галерея
 Имена

Досуги
 Разное

Напоказ
 Творчество

Улыбка
 Юмор

Почитать
 Литература

Гласность
 Россия

В начале
 Основы всего

Татьяна
 Женские вопросы

Спорное
 Гипотезы

Так и есть
 Истинно

Добро пожаловать
 Собратья

Без преград
 Наши в Америке
 Наши в Ираиле

Диссонанс
 Несогласие

Иные
 Не мы
     
Распродажа культурных файлов FILE-SALE.RU. Новинки: