№32
    
 
 

 

Дмитрий Быков.

 В РОССИИ вышло 118 книг Галины Щербаковой – так сказано на  сайте «ЛитРес» («Мегамаркет электронных книг № 1»). Если заглянуть в издательские аннотации к ним, то вряд ли бы мы встретили хоть одну без упоминания повести «Вам и не снилось». «Взяла сейчас в библиотеке сразу несколько книг Галины Щербаковой, - пишет читательница Натали. - Зачем на каждой обложке помещать сообщение: «Новая повесть от автора «Вам и не снилось»? Зачем?.. «Вам и не снилось» - да, было, что называется, бестселлером в те годы, когда еще и слова-то этого не было в русском языке... С тех пор Галина Щербакова написала много, на мой взгляд, ничуть не менее хороших книг».

Осталось только убедить в этом «широкого» читателя. И издателя. Издательство «Эксмо» выпустило том на 640 страниц в серии «Русская классика». Что вошло в него? Совсем не то, что авторитетные критики сочли вершинами щербаковской прозы. А то, что быстрее всего расходилось и расходится в книжных магазинах. И как называется этот прекрасно изданный том? Догадайтесь с трех раз.

«Вам и не снилось».

В этом году исполнилось 38 лет, как журнал «Юность» напечатал повесть. С той поры вокруг нее то и дело завихряются всплески читательских эмоций и споров. В том числе и на тему, как автор относилась к этому своему детищу.

 

Беседуют Александр Асмолов и Надежда Шахова.


Другие публикации этого раздела

 http://obivatel.com/artical/62.html

http://obivatel.com/artical/47.html

http://obivatel.com/artical/109.html

http://obivatel.com/artical/145.html

http://obivatel.com/artical/168.html

http://obivatel.com/artical/191.html

http://obivatel.com/artical/230.html

http://obivatel.com/artical/255.html

http://obivatel.com/artical/300.html

http://obivatel.com/artical/340.html

http://obivatel.com/artical/360.html

http://obivatel.com/artical/377.html

http://obivatel.com/artical/400.html

http://obivatel.com/artical/422.html

http://obivatel.com/artical/448.html

http://obivatel.com/artical/456.html

http://obivatel.com/artical/486.html

http://obivatel.com/artical/493.html

http://obivatel.com/artical/507.html

http://obivatel.com/artical/536.html

http://obivatel.com/artical/565.html

http://obivatel.com/artical/586.html

http://obivatel.com/artical/591.html

http://obivatel.com/artical/614.htm

http://obivatel.com/artical/625.html

http://obivatel.com/artical/647.html

http://obivatel.com/artical/654.html

http://obivatel.com/artical/678.html

http://obivatel.com/artical/698.html

http://obivatel.com/artical/701.html

   










Яндекс цитирования





       

 

«Писательскую судьбу невозможно предугадать. Хоть и грустно это, но так уж устроена жизнь: большинство имен литераторов, даже те, что громко звучали десятилетиями, с уходом их носителей в мир иной быстро выветриваются из неблагодарной людской памяти. Потому тем из сочинителей, у кого хотя бы одна книга остается незабытой, выпала завидная судьба. К числу таких удачливых писателей, бесспорно, относится и Галина Щербакова, чья повесть «Вам и не снилось», опубликованная журналом «Юность» в 1979 году, имела громовой успех. Отголоски того грома слышны и сегодня, более трех десятилетий спустя». (Игорь Дуэль «Человек горизонтали», журнал «Чайка» № 2, 2013, г. Балтимор, США). 

И вот в очередной раз эти отголоски еще раз донеслись до меня.

Я сочинял заметку о предстоящей презентации моей автобиографической трилогии. Нужно было уточнить один факт. Я привычно заскочил в Интернет и натолкнулся в сети ВКонтакте на оживленное обсуждение фильма и повести «Вам и не снилось». Вообще-то это для меня не новость, но я считал, что время этих «прений» естественно закончилось лет пять, если не десять, назад. А тут вдруг на свежем «посте» наткнулся на вспомогательную  пометку - «Три часа назад». Это 10 ноября 2017 года! Оказывается, группа любителей («фанатов»?) «Вам и не снилось» живет ВКонтакте уже больше десяти лет. И в нее равноправно входят и, как всегда, шестнадцатилетние, но и те, кому было 16 более тридцати пяти лет назад…

И я с невольно изменившимся углом зрения знакомился с мнением зрителей и читателей уже сегодняшнего дня и узнал довольно много для меня интересного. Но решил поделиться с читателями «Обывателя» только одним – мыслями о «Вам и не снилось» известного психолога Александра Асмолова, наиболее глубокого современного исследователя психологии личности. Он их высказал в беседе со сценаристкой Надеждой Шаховой в цикле «Повторный сеанс» на ресурсе video-search.mobi.  https://v-s.mobi/повторный-сеанс-о-фильме-вам-и-не-снилось-1980-год-2009-26:02

Однако раз уж на то пошло, было бы некорректно здесь же не привести интереснейшие суждения о «Вам и не снилось» Дмитрия Быкова, блестящего толкователя литературы. https://tvrain.ru/lite/teleshow/sto_lektsij_s_dmitriem_bykovym/vam_i_ne_snilos_scherbakova-438478/

А дальше… Разве дальше не интересны мнения самой Галины Щербаковой о повести и о фильме? И ее рассказ, как все это рождалось?

Вот так и получился блок материалов о феномене под названием «Вам и не снилось»…

А.Щербаков

 ДМИТРИЙ БЫКОВ О «ВАМ И НЕ СНИЛОСЬ»

https://tvrain.ru/lite/teleshow/sto_lektsij_s_dmitriem_bykovym/vam_i_ne_snilos_scherbakova-438478/

АЛЕКСАНДР АСМОЛОВ О «ВАМ И НЕ СНИЛОСЬ»

https://v-s.mobi/повторный-сеанс-о-фильме-вам-и-не-снилось-1980-год-2009-26:02

КАК СНИМАЛИ ФИЛЬМ ПРО СОВЕТСКИХ РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТУ

http://www.aif.ru/culture/movie/vam_i_ne_snilos_kak_snimali_film_pro_sovetskih_romeo_i_dzhulettu

 

 Я БЫЛА невероятно знаменитой несколько лет, когда вышла повесть «Вам и не снилось» в «Юности», а потом вышел фильм. У меня было 5-6 лет в жизни, когда было безумное число писем, встреч.

Я испытывала такое чувство глубокого неудовлетворения, мне казалось, это все так неправильно. Я приходила на читательскую конференцию, когда были заполнены огромные залы, там сидели дети - и все про «Вам и не снилось»… У меня в жизни был насыщенный, счастливый период, я много писала. Я никак не могла понять… Эта повесть до того, как была опубликована, три года лежала в журнале. Я выросла из нее, она была мне неинтересной, и - вдруг…

Я чувствовала себя матерью мно­гих сыновей, один из которых стал знаменитым футболистом. Ей дороги и все остальные сыновья, она уверена, что они ни­чуть не хуже прославленного мастера полузащиты, но все во­круг, завидя ее, почтительно шепчут: «Вы знаете кто это? Мать такого-то...» Это обидно...

Я, повторяю, не могу понять причину успеха и популярности этой повести. Обычная повесть про любовь школьников. Их, наверное, и до того, и после того было немало. Потом я написала «Дверь в чужую жизнь», «Отчаянную осень». Это повести тоже из школы. Мне кажется, по содержательной части, по мысли те повести глубже. Но те повести такого оглушительного успеха не имели. 

Я родилась в пору великого украинского голода. Чтоб сохранить дитя, бабушка отнесла в торгсин (государственная организация «Торговля с иностранцами», где можно было продать драгоценности) города Бахмута свои обручальные кольца и купила на них манку. «Потому ты жива».

Когда в войну в наш город пришли немцы, мама не отдала меня в школу из чувства глубоко здорового патриотизма. В результате мои однолетки учились грамоте и арифметике, а я смот­рела сквозь штакетник, как они идут в школу. Благода­ря этому поняла, что значит быть не как все. Потом при­шлось перешагивать через класс, чтоб догнать сверстни­ков и сходу нарываться на винительный падеж, который не давался пониманию. Он был, как две капли воды, похож на имени­тельный. В семье тогда возникла тревожная мысль: не тупа ли я?

На районной комсомольской конференции я под треск барабанов выносила знамя школы. Это было ужасно-пре­красно, тем более что на меня смотрел один десятикласс­ник, который потом, вечером, снимал с меня варежку и до боли жал мою бедную голую руку. Ничего лучшего в любви не было никогда.

Я рано, на втором курсе университета, выскочила замуж. Молодого, с иголочки, мужа-философа направили на работу из Ростова в Челябинск, и я, как принято у русских женщин, тронулась за ним вслед на верхней бо­ковой полке плацкартного вагона. А была у меня вероятность поехать далеко-далеко другим маршрутом.

Видите ли, я сочла для себя возможным вступить в дер­зкую переписку с самим товарищем Сталиным. Я напи­сала ему резко и прямо, что нецелесообразно использо­вать выпускников философских факультетов в качестве преподавателей ПТУ. Думайте же, товарищ Сталин, сво­ей головой, сказала я ему в письме. Кто же забивает гвоз­ди микроскопом? Товарищ Сталин мне не ответил, но другие ответили мгновенно. Мне написали, что товарищ Сталин знает, как поступать с кадрами и со всеми осталь­ными. И его решения обсуждению не подлежат. В семье зашевелился страх. Дело в том, что за «длинный язык» уже сидел по 58-й статье мой дядька. «Куда ж тебя чер­ти несут!» — кричала на меня бабушка.

…После окончания института мой путь естественным образом привел меня в школу, где я проработала четыре года, преподавая литературу. Но сама по себе школа была мне отвратительна воспитательной работой, собраниями... Мне было 22 года, естественно, хотелось одеваться и выглядеть соответственно своему возрасту, например, носить модные тогда укороченные платья. Но мне говорили, что так нельзя. И тогда я решила перейти в журналистику, стала корреспондентом молодежной газеты. Вот тут мне уже все нравилось, это был совсем иной мир. Постепенно я начинала добавлять в журналистские заметки то, чего никогда не было на самом деле. И вдруг поняла, что самое интересное, что есть в журналистике, - это привирать. Я всегда чего-нибудь привирала и очень боялась, что когда-нибудь меня «схватят за хвост». А людям, о которых я писала, мое вранье безумно нравилось. Я приподнимала их над обыденным, создавая иной мир, в котором все у них было красиво. Это уже начиналась литература.

Однажды я все же попалась. Когда стало известно, что я добавляю  в свои публикации сведения, мягко говоря, не соответствующие действительности, мне чуть было не указали на дверь. С тех пор я поняла, что журналистика – не литература, и что мух от котлет надо отделять.


В то время мы уже перебрались в Москву. Хлебнув журналистики московской, окунувшись в атмосферу не всегда доброжелательную, я поняла, что она не для меня. И однажды мой муж - уже другой, не тот, которого обидел Сталин, - мне сказал: хватит дурью маяться, надо всерьез садиться и писать. Мне было 38 лет. Люди к такому возрасту уже создавали себе имя в литературе. А я только принималась за этот труд. У нас тогда уже было двое детей. Это был долгий период. Первое мое сочинение было опубликовано только через 8 лет.

…Все величественно и прекрасно – я пишу повесть про любовь. У меня уже лежит в столе роман «Провинциалы в Москве» и еще тройка повестей, но они, увы, не ко времени... Они скулежные, недовольные временем, мне, видите ли, кое-что в родине моей не нравится, и я, если и люблю ее, то «странною любовью».

Я думаю о таких глупостях только в плохое время дороги, вспоминая возвращенные мне из издательств сочинения. Сейчас же я занята не странной любовью к странной родине, а самой что ни на есть человеческой и юношеской. Я ведь приняла решение после всех суровых ответов не трогать то, что мне не нравится в отечестве больном и глупом, я буду писать только про любовь, которая тоже бывает больная и дура дурой, но она даже всякая-разная – все-таки любовь, и ею советское отечество сроду не интересовалось. Оно даже не знало слова «секс». 

От будущей повести у меня теплеет в животе, сжимается горло и подрагивают коленки. Сажусь на веранде, смотрю на свою тогда обожаемую умницу-дочь, а сама пишу о девочке, которая рисует себе мысленную диагональ, по которой ей легче всего было бы спускаться в новую школу, а по жизни приходится топать и топать по рытвинам строек.

Но, пиша о девочке, думаю я о сыне. Это он в то время идет по хрустким доскам первой любви, и я так хорошо чувствую возможность облома, провала под его ногами. И молю о ветке, которой он спасется. Зеленая дурочка должна появиться ровно в тот момент, когда понадобится мальчику. У сына была не ветка, а жестяная труба с крыши, которая гремит весной падающим по ней льдом, а осенью шумит ливнем, возбуждая холодящее чувство потопа.

Так вот, мой сынок, пока мы с отцом отогревались на Черном море, решил объясниться в любви девочке, взобравшись к ней на шестой этаж. Он-таки влез, оставил на балконе соответствующие слова, что-то типа «возьми меня навсегда на воспитание», и стал спускаться. Хлипкая жестянка в конце концов не выдержала веса шестнадцатилетнего дурня и стала распадаться на составные. Но Бог его хранил, это было уже недалеко от земли, и он сумел, спружинив, спрыгнуть, даже не поломав ноги.

Мы вернулись с моря. О происшедшем нам рассказал не сын, а чужие люди, нас охватил ужас неслучившегося, и на этом ужасе и завязалась история. Я вспомнила свое детство, как тенью ходил за мной мальчик, имя которого я так и не узнала. Помню кепочку, надвинутую на глаза, и легкое посвистывание. Два мальчика, сегодняшний и когдатошний, родной и абсолютно мне неизвестный, высекли из меня искру. И я села писать повесть о любви. У нее не было названия, но имена были сразу – Роман и Юлька. Писалось легко, радостно, так как я больше всего люблю, когда не знаю ни следующей фразы, ни тем более, чем все кончится. В сущности, это как полет птицы в небе, не ведающей, насколько она взметнется вверх, равно как низко на застывших крыльях сядет на землю, дерево ли, крышу.

Замечания по тексту я принимала только от мужа, я давно знала, что он лучше меня понимает мои «закидоны» и сумеет поймать меня в каком-нибудь совсем уж завиральном полете слов и мыслей.

Короче, то лето в подмосковной Мамонтовке было летом Романа и Юльки.

В сущности, это был счастливый период, и уже потом я задавала себе вопрос: почему меня неведомой силой вело, тянуло в трагедию, в гибель мальчика? Если было так все хорошо. И еще была жива моя мама… Я, счастливая в ту пору балда, взяла и сбросила мальчика из окна, не зная, что поплачусь за это. Смертью мамы. Но сначала были испуганные трагическим финалом редактора. Тогда не было принято погибать за любовь. Вот разбиться, поправляя покосившийся портрет Ленина на шестиэтажном доме, - это да, это хорошая, высокая смерть. Погибнуть в горящем тракторе, пытаясь его потушить, хотя спрыгнуть с него - дело секундное, - тоже красиво. Машина важнее человека. Но чтобы из-за девчонки-недомерка, которая живехонькая стоит внизу, навернуться с подоконника – так это бред сивой кобылы. Так мне и было сказано.

И три года лежала в «Юности» повесть, и юные редактрисы жалели меня всем сердцем и, как могли, защищали в редакционных баталиях повесть о любви.

От отчаяния я заслюнявила третий экземпляр повести в желтый конверт, в котором приходил журнал «Америка», и надписала, аки Ванька Жуков: «Студия имени Горького, Герасимову».

И тут в системе управления судьбами людей и романов щелкнул таинственный тумблер, и стрелка указала на меня. Некто отвечающий за глупое человечество посмотрел и задумался: что же со мной делать? Наехать трамваем или дать высокую должность в журнале?.. Убивать меня было почему-то жалко, а от должности указанная стрелка как-то отклонялась.

Со мной надо было что-то решать. Пришлось высшим силам вникнуть в ситуацию. И на следующий день после отсылки конверта на студию меня вызвал Борис Полевой, главный редактор «Юности», где написанная повесть и лежала уже года три. Я поняла, что это конец. Певец безногого героя, преодолевшего все и вся, а тут никакой себе мальчик-размазня. Куда это годится? Это было бы повержением устоявшихся принципов умирания в мирной жизни, ну там, как я уже говорила, во имя портрета, трактора, да мало ли за что должно и нужно умереть красиво, а главное – правильно. А значит, мне должны окончательно вернуть повесть. И это сделает Сам.

Боюсь ошибиться и обидеть, но смоляной цвет волос Полевого как-то заставил тогда подумать о краске басма. Ничего себе штучка (я)! Позвали к такому лицу, а я воображаю пошлые глупости. Конечно, меня надо выставить, и навсегда.

Но если цвет волос еще вызывал чисто парикмахерские мысли, то ярко-зеленый шарфик на шее с боковым бантиком не оставлял места для сомнений: дедушке-редактору хотелось быть красивым в свои семьдесят с хвостиком, хотелось быть молодым, и я ощутила слабую надежду, что не сдающийся возрасту мужчина что-что, а любовь понять сможет.

Но была повергнута ниц.

- Я был под Сталинградом, - сказал он мне с гордым достоинством, - я много видел смерти и никогда не был трусом. – Это было прочеканено, едва я уселась краешком юбки на краешек стула. Полагалось ли мне что-то ответить на это? Пожать ему руку или просто восхититься, что он такой прекрасный? Или воскликнуть: «Я знаю, я знаю, другой бы человек не смог написать так про войну».

Но я уперлась глазом в зеленый шарфик и думала, что этот оттенок зеленого очень подходит к его смоляным кудрям.

Так вот, он повторил мне еще и еще, что он «не трус». Я же молчала, «как рыба об лед». И тогда он произнес фразу, которая и была смыслом нашей с ним встречи.

- Я не трус, - тихо и даже как-то виновато произнес он, - но я боюсь. Я боюсь, что после вашей повести мальчики начнут прыгать из окон. Вы не боитесь?

Честно говоря, мне ничего подобного в голову не приходило. Я не знала статистики бросков под поезд после Анны Карениной, прыгания с обрыва после Катерины, самоубийств имени Треплева и прочая, и прочая. У меня как-то изначально мухи от котлет были отделены.

Но он говорил и говорил, он взывал к моей совести и родительской жалости, он прямо намекал на моих собственных детей, которых я могу толкнуть к беде. «Кто кого», - думала я. И даже хотела рассказать ему, что мой сын еще до моей повести карабкался по жестяной трубе и едва не сломал себе шею. Но не стала. Я услышала не голос – шепот.

- Вам изменить-то надо всего одну фразу – и мы поставим повесть в номер.

Честно, я не помню, как дословно выглядел тот, первый конец. Но – без вариантов – мальчик погибал, а девочка рыдала на его груди. И где-то там звучала музыка скорой помощи.

Автор – человек слабый и беззащитный, и кофе очень часто пьет без всякого удовольствия. Еще он бедный и тщеславный. Ему, сволочи-автору, до колик в животе хочется быть опубликованным, а ради счастья оказаться в следующем номере он перепишет фразу, пропади она пропадом.

- Попробую, - сказала я. И прямо в полутемном коридоре «Юности» на собственном колене я внесла правку. Она была двусмысленна и лукава, но это не от игры моего ума – ум отсутствовал, возможно, он продолжал беседу с Полевым, а дело сделала коленка: она дрожала и оставила героя в состоянии неопределенном. Не смерти, а, скорее, жизни.

Никто больше не вникал после указаний Полевого, и повесть отправили встать в очередь следующего номера...

Одновременно… Одновременно с ключевым участием коленки в судьбе повести, когда я в тот день вернулась домой, раздался телефонный звонок. И голос известно-неизвестный произнес фразу почти что прямо из Булгакова: «Мы прочитали ваш роман… Он передан с рекомендацией в такой-то отдел. Это Тамара Федоровна Макарова».

Слишком много для одного дня. Ибо вскоре раздался еще один звонок, и человек сказал: «Я – Фрэз. Запомните: я позвонил первым. Я хочу снимать вашу повесть».

 

Измученная работой, я вместе с мужем и дочерью поехала отдохнуть в Сочи. «Следующий номер» «Юности» еще был в работе, и до верстки у меня было какое-то время. Я оставляю в редакции адрес санатория и адрес мамы, к которой собираюсь заехать на обратном пути на пару дней. По идее, мне хочется жить и ночевать в типографии, а не мчаться на какие-то берега. О кино я не думаю. Мне нравится мой сценарий. Фрэзу тоже. У меня на выходе повесть. Что может быть важнее этого?

На обратной дороге мы заезжаем к моей болеющей маме. Она машет мне телеграммой, где мне предлагают срочно поменять название повести. Убейте меня, но я не помню, как она называлась сначала. Присев рядом с мамой, я опять и снова пишу на коленках десять или двадцать названий и бегу на почту звонить в редакцию. На маминой кровати лежат два журнала – «Дон» и «Знамя», в них – единственные мои публикации. Она тут же начинает волноваться за меня, а я весь этот крошечный остаток дня трачу на то, что пишу и пишу названия.

На следующий день я продолжаю быть полусумасшедшей, не зная главного, что этот день – последний день жизни моей мамы. Утром я слышу ее неожиданно молодой голос, отдающий отчиму распоряжения, чем нас кормить. И этот голос мамы – привычный, без прерывающегося дыхания, а совсем молодой, почти юный, сбивает меня с толку. И вместо того, чтобы провести этот день из минуты в минуту с ней, не расставаясь, а вдыхать ее запах, и слушать, и слушать все ее слова, и вникать в них, постигать их окончательность, я, как идиотка, снова бегу на почту с новым списком названий, а мне говорят, что я свободна, как ветер, что название взято из повести, прямо с первой странички выскочило, классное такое название – «Вам и не снилось». Я в ужасе кладу трубку. Какой кошмар! Где у меня эти слова? Да нет их сроду. И что они вообще значат?

Весь день, последний мамин день, я обсуждаю эту дурь - название повести.

- Да неплохо, доченька, - говорит она мне. – Совсем неплохо.

А я спорю. Я смею спорить! Я слепа. Я глуха. Я не вижу. Я не чувствую.

А вечером нам уезжать, и я тороплю время, чтоб успеть завтра поменять так не понравившееся мне название.

Когда мы в Москве подошли к двери своей квартиры, там вовсю надрывался междугородный телефон. Я успела к нему. Я не поняла хриплого, какого-то чужого голоса отчима. Он повторил дважды: «Валя умерла». «Но мы же были вчера!» - сказала я глупость. – «Она умерла сегодня утром».

Через несколько часов мы с теткой ехали той же дорогой назад. Позвонила ли я в «Юность»? Не помню. Кажется, это сделал муж. Но все это не имело уже никакого значения.

…- Ты пришлешь мне журнал? – кричала мне мама, когда я уже попрощалась с ней.

- Конечно, - сказала я. – Как же иначе?

А вот так иначе: адресат выбыл навсегда, не оставив нового адреса.

 

Советская идеология – страшная вещь. Но и на старуху бывает проруха. «Юность» радовалась – никогда она не получала столько писем, и даже таких: «Просим опубликовать повесть еще раз».

Откуда мне было знать, что этот момент был моментом высшей моей славы, что никогда больше я не буду так известна и знаменита. Что со всей великой Союзии будут приезжать люди, звонить в дверь хоть и в шесть часов утра («Так мы ж прямо с поезда»), чтоб рассказать, как любил Петя Настю, а «эти сволочи родители… Напишите про них, Галина Николаевна! Очень вам будем благодарны». И доставалось то вино молдавское, то сало полтавское, то грибы, то клюква. Такое замечательное время чистого бескорыстия.

И как только повесть вышла, все не то чтобы пошло — поехало. Начался неостановимый поток. Совсем иначе стали разговаривать в издательствах. Те повести и романы, что ранее были возвращены, у меня затребовали обратно.

А фильм «Вам и не снилось» сняли просто фантастически быстро, я это могу оценить, потому что у меня после были же еще фильмы.

 

… Я сидела поджавши хвост. Мне так вмазали со всех сторон, что нужно было еще в себя прийти. В «Московском комсомольце» напечатали огромное письмо учителей, которые требовали уволить редактора журнала «Юность», где была опубликована повесть, а автора чтобы лишили навсегда возможности сочинять и публиковаться.

Чистое и целомудренное повествование стало мишенью для критики, потому что это был рассказ о любви и только о ней. Когда стала писать, я стала этими мальчиком и девочкой. И сама любовь стала главной. Меня волновало, что на пути любви можно выстроить такую цепь лжи, что она раздавит ее. Страна, переполненная ложью, генерирует ее во все свои поры. Это было совсем другое время.

Однажды я была звана на высокое мероприятие, которым руководила аж супруга самого Черненко — помните, был у нас и такой руководитель государства. Там тоже устроили обсуждение повести и фильма. Выступали критики самого поднебесного ранга, близкие к власти, и они говорили: повесть Щербаковой - о том, что есть ложь в отношениях между детьми и родителями, детьми и учителями. Ложь является причиной трагедии. Ну а в действительности, мол, никакой такой лжи в нашей стране нет и быть не может. Вот за что меня били со стороны начальства.

Потом стали подниматься тетки из свиты. Они говорили так, что ничего и сразу-то невозможно было понять, а через столько лет я многое и забыла. Но вот суть: фильм хороший, но именно поэтому он очень вредный. «Родители ведут правильную линию, но где общественность, где комсомол, которые должны им помогать?» Аккуратненькая первая леди в каких-то случаях кивала головенкой, в каких-то хмурила бровки, а потом взяла слово сама.

- Где вы видели, - спросила она, глядя на меня в упор с откровенным отвращением, - родителей, которые в нашей стране врут детям? – Помнится, я стала сползать со стула.

- Где вы видели, - и она повернулась к несчастному Фрэзу, - чтобы детям врали учителя? – Мне было так жалко его, что хотелось крикнуть: это я во всем виновата.

- Где вы видели столько лжи? Я спрашиваю вас всех, сделавших этот порочный фильм.

«Одналожьодналожьодналожьодналожь», - перекатывалось по залу. Тетки тянули руки – поддержать эту удивительно точную мысль.

Через год фильм занял первое место в прокате, был объявлен лучшим по опросу кинозрителей, я написала повесть «Дверь в чужую жизнь», где ложь была героиней сочинения, она пела, плясала, она управляла жизнью. А персонажами были в основном дети тех самых теток, что беззаветно угодничали перед первой леди.

 А прогрессивные, высоколобые критики тоже ставили меня на место, возмущались: как же так, приличных людей наказывают, притесняют — шел 1979 год, знаменитая кампания по шельмованию «метропольцев», — а тут посмела вспухнуть какая-то Щербакова, которую все почему-то читают, хотя никакого права на это она не имеет. Мне говорили: «Вы что, решили, что вы Шекспир? Пишете о Ромео и Джульетте?» Были и такие фразы: «Эта дамочка чего себе возомнила — «Роман и Юлька» называется у нее повесть, что она хочет этим сказать, что она Шекспир?»

 В общем, я совсем без драки попала в большие забияки. Меня даже в Союз писателей не приняли. Хотя у меня журнальных публикаций было достаточно и книга уже вышла. Приняли через два года, но ведь те два года надо было как-то прожить. Необходимо было куда-то устраивать трудовую книжку, быть чем-то обязанной людям, которые держали меня исключительно из хорошего отношения, а, в принципе, я для них ничего не значила и не делала — так только, по мелочи. Но я поняла, что эта повесть позволяет мне выжить, когда по ней стали снимать фильм. Я получила первые киношные деньги, пошла и купила детям ботинки, а мужу — зимние сапоги. Потом заплатили потиражные, потом фильму дали высшую категорию — это еще полторы тысячи, бешеные деньги по тем временам, — и я вступила в кооператив, чтобы построить квартиру сыну, который только что женился. Вот что для меня «Вам и не снилось»: состояние, когда ты можешь купить сапоги и пальто. И это спасло меня, потому что десять лет перед тем мы вчетвером жили на зарплату мужа. Но главное — избавило от страха. Потому что подкожный страх оказаться неудачницей буквально преследовал меня…

Если бы тогда дала себе отчет, что такого успеха, может быть, у меня и не будет в жизни, все будет развиваться по другим законам, может быть, я бы этому больше порадовалась, меньше себя казнила. Потому что все-таки эту повесть я люблю, я ее не стыжусь.

(Журнал «GalaБиография» № 10, 2013 г.)

 

Александр ЩЕРБАКОВ
«ПИСАЛОСЬ ЛЕГКО, РАДОСТНО» 

Есть в Интернете сайт Лайвлиб (www.livelib.ru), созданный для любителей книг. Там заядлые книгочеи ведут свои дневники, оставляют рецензии на прочитанное и т. д. И в том числе выписывают цитаты из полюбившихся им книг. Среди авторов, удостоившихся такого внимания, есть и Галина Щербакова. Такая подборка цитат дает и какое-то представление о читательской аудитории, и отчасти отражает ее, автора, писательские и личные свойства.

Мне пришла мысль включить часть этой интернетовской подборки в последнюю, вышедшую в октябре 2012 года книгу Галины «Печалясь и смеясь». В ней сведены в некое целое художественные ее сочинения с тем, что на западный манер стали называть nonfiction. Выдержки, цитаты из ее произведений стали естественным дополнением книги.

И вот на что я обратил внимание. В подборке – явное количественное преимущество молодых читателей (что отрадно на фоне тревог за «нечитающее поколение»): это видно по преобладанию выписок из «юношеских» повестей Щербаковой – «Отчаянная осень», «Дверь в чужую жизнь», «Мальчик и девочка» и особенно - из «Вам и не снилось». Как бы автор при жизни не открещивался от нее как от самой яркой вещи в своей творческой биографии, как бы критики традиционно ни морщились по поводу «дешевого успеха», вот уже тридцать пять лет непрерывно «Вам и не снилось» не уходит из сферы издательского и читательского внимания. Тут речь идет не о трех-четырех переизданиях, а (с учетом различных сборников, хрестоматий и т. п.) о десятках. Несколько поколений старшеклассников «проходят» эту книгу как свою, несмотря на круто изменившиеся внешние реалии, отраженные в повести. Как выразился один критик по поводу этой популярности, «любовь народная иррациональна, не прогнозируема».

Именно поэтому, хотя выбор каких-то выдержек мне казался не очень понятным, моя рука не притронулась к читательской подборке цитат. Очень может быть, ИМ – виднее.

Именно потому же, из-за неизмеримого читательского пристрастия к «Вам и не снилось», я никогда не решился бы упомянуть о моем вмешательстве в работу автора над этой повестью, если бы Галина сама не сказала об этом.

«И я села писать повесть о любви. У нее не было названия, но имена были сразу – Роман и Юлька. Писалось легко, радостно, так как я больше всего люблю, когда не знаю ни следующей фразы, ни, тем более, чем все кончится. В сущности, это как полет птицы в небе, не ведающей, насколько она взметнется вверх, равно как низко на застывших крыльях сядет на землю, дерево ли, крышу.

Замечания по тексту я принимала только от мужа, я давно знаю, что он лучше меня понимает мои «закидоны» и сумеет поймать меня в каком-нибудь совсем уж завиральном полете слов и мыслей». («Как это все писалось» [«На вас уповаю»]. «Вам и не снилось». ВАГРИУС. 2004).

В одном телеинтервью Галя сказала, что она быстро написала эту повесть – за одно лето. Память тогда подвела писательницу. Все было сделано гораздо быстрей. И она действительно попросила меня почитать рукопись. После этого разговор был, однако, не о словесных «закидонах», а скорее, о «полете мыслей». Я сказал, что все славно написано, но… не ясно, что здесь главное, перипетии душевной маеты   учительницы Татьяны Николаевны Кольцовой или история любви ребят. Было бы гораздо интересней, если бы больше рассказывалось о Юльке и Романе, а не про их училку. А еще лучше эту Танечку вообще убрать.

Через какое-то время (никак не более недели, а точнее не помню) был готов другой вариант – нынешнее «Вам и не снилось». Он меня как читателя тоже не вполне устраивал: Танечка не была изничтожена, хотя и сильно уменьшилась в объеме страниц.

- Что, жалко написанного? – спросил я у автора.

- Жалко, - честно признался автор.

Это можно было понять. Ну, и ладно, решил я. Было бы из-за чего упираться. Так, хорошенькая повестушка. По сравнению с тем, что уже ждет своего часа, лежит в столе… С теми же «Провинциалами»…

Уже потом, через много лет, пытаешься выявить обоснования «иррациональной, непрогнозируемой народной любви».

Смелость? Может быть.

Вот фрагмент отчета в «Независимой газете» о вечере памяти Галины Щербаковой в ЦДЛ. Тогдашняя сотрудница журнала «Юность» Татьяна Бобрынина, ныне генеральный директор издательского центра «Новая Юность», по словам автора отчета Наталии Лазаревой, «способствовала появлению нового и до боли известного людям разных поколений названия для повести: «Вам и не снилось». Конечно, большую известность этому названию придал одноименный фильм Ильи Фрэза, но ведь сначала-то была проза, и проза не простая и, что крайне важно для того времени, не очень-то проходимая. «Тогда это была маленькая революция – говорить о любви между детьми», – заметила Бобрынина. Тем не менее революция свершилась…»

Но здесь имела место и авторская решительность иного рода, изначально присущая писательнице, о которой писала еще новомировский критик И.Соловьева во внутриредакционной рецензии.

«Галина Щербакова проявляет смелость, беря в качестве сюжетов… - сюжеты традиционно-драматические, постоянные… Смелость, о которой мы упомяну­ли, основана на ее уверенности: в жизни не так уж много разнообразия, если рассматривать ее сюжетные драматические схемы, только все дело в том, что «проживать» эту схему каждый будет в соответствии со своим человеческим опытом, в соответ­ствии со своим «стилем» и «жанром» личности, - посмотрим же, что конкретно получится в каждом данном случае...»

Да уж, трудно найти тему более традиционную, а говоря откровенно, заезженную (поэтому и опасную), чем «Ромео и Джультта». Возможно, у большинства прозаиков есть та или иная ее вариация. Почему же именно на Галину Щербакову обрушился такой шумный и неожиданный успех? Я не знаю ответа на этот вопрос. Но могу предложить гипотезу.

Возьмите «Вам и не снилось», откройте на любой странице и почитайте 2-3 минуты. Будет ли вам скучно? Возникнет ли внутрислуховое или чисто зрительное неудобство от входящего текста? Не станет ли он отвлекать ваше драгоценное внимание на изысканные, любовно извлеченные к случаю из заветных запасников словечки и выражения, свойственные сугубо виртуозному мастеру стилевой игры?..

…К чему я веду? К тому, что в самом природном слоге Щербаковой изначально заложена интонация, идеально подходящая для естественного современного изложения очень простой истории, когда-то случившейся в Вероне (а до нее – и во многих других местах, где обретались люди).     

«…Рассказывает Щербакова просто. Интеллигентно. Обыкновенно. (Это Магомаев боялся повторять «слова привычные».) Доверчиво. С завлекательными подробностями… Остроумно. Не чураясь сленговых новинок. Играя в снисходительность к героям, читателям и се­бе. Только играя…» Это слова критика Андрея Немзера (газета «Время») на новомировские повести Галины о любви: «Love-стория», «У ног лежачих женщин», «Радости жизни, «Косточка авокадо» (А.Немзер «Как, с чего начать мою историю?»). В интернетовской рецензии, написанной, по всему, студентом-филологом под ником Spyumejin, сказано: «В контрольной по лексикологии в одном из заданий на определение узуальности-окказионализма у меня был маленький фрагмент из повести Галины Щербаковой «Мальчик и девочка», буквально напичканный коннотативно-насыщенными словами. …У писательницы стиль такой - в самой известной повести 1979 года под названиями «Ромка и Юлька» и «Вам и не снилось» язык практически такой же - разговорная речь во всех её изгибах, разумном ёрничестве и живости. Нет ни одного момента, когда читать скучно, потому что сам текст будто мерцает и переливается разными красками. При том, что обычно описываются совершенно, казалось бы, тривиальные вещи» (LiveLib).

 А вот мнение литературоведа, критика Аллы Марченко: «Главное – это ее интонация, сам способ рассказывания, я бы сказала – довлатовский. И читают ее, так же как и Довлатова, и интеллектуалы, и люди простые» («Независимая газета», 07.06.2012).

 

Галина не раз говорила: на встречи с читателями «случается, приглашают. Только я отказываюсь. Потому что разговор опять будет крутиться вокруг одной лишь «Вам и не снилось». А у меня уже скулы сводит ее обсуждать. Я давным-давно другую мысль думаю - хотя бы две мысли мне позволено думать? Да она никогда и не была для меня главной вещью. Скажем, почти одновременно опубликовали другую мою повесть, «Дверь в чужую жизнь», - так она куда лучше, я уже тогда так считала. Она серьезнее, глубже» («Новый мир», 1999 г.).

Осталось только убедить в этом «широкого» читателя. И издателя. В конце 2012 года был выпущен том на 640 страниц в серии «Русская классика». Его выход принес мне огромную радость. Что вошло в него? Совсем не то, что критики считают вершинами щербаковской прозы. А то, что быстрее всего расходилось и расходится в книжных магазинах. И как называется этот прекрасно изданный том? Догадайтесь с трех раз.

«Вам и не снилось».

Между прочим, был читатель, который, не зная об этом, публично разделил мое мнение об излишнем присутствии в повести училки, Танечки, которую жалко было выбросить, раз уж она появилась. Александр Аронов, хороший поэт и на редкость меткий критик. В большой рецензии в «Московском комсомольце» он писал: «Мне вот тоже бросились в глаза ее недостатки. Скажем, композиционная нестройность, рыхлость, случайность ка­кая-то в архитектонике. По­весть поначалу складывается как описание жизни учительницы, ранее бывшей актрисой, да неудавшейся, о ее ма­тери, увлекавшейся работой до того, что «проскочила» она и личную жизнь и материнство. А только мы успели познакомиться с учительни­цей Таней, как действие пе­реносится на ее класс, там, поколебавшись, останавлива­ет свой выбор на двух учениках и рассказом их влюбленности себя исчерпывает».

Стоит сказать, в связи с чем написана эта рецензия. Галина так вспоминала конец 1979 года:

- Я сидела поджавши хвост. Мне так вмазали со всех сторон, что нужно было еще в себя прийти. В «Московском комсомольце» напечатали огромное письмо учителей, которые требовали уволить редактора журнала «Юность», где была опубликована повесть, а автора чтобы лишили навсегда возможности сочинять и публиковаться.

Газета с этим письмом у нас не сохранилась. Но другая – есть. Со статьей двух преподавателей московских педучилищ под заголовком «Март без весны». Там с большевистской прямотой говорилось: «Поражают ограниченность и духовная бедность героев, особенно Юльки. Жалкое впечатление производит  17-летняя девушка, ничем не интересующаяся, кроме личных переживаний. Словно где-то в другом мире существуют общественные интересы, искусство, друзья… Автор не только не дает пищи для серьезных размышлений о жизни, не побуждает к душевной работе, но и приводит молодых читателей к поспешным выводам и обобщениям. И в трудном деле воспитания чувств эта повесть не будет помощником».

Вот на эти «заметки», как их обозначили педагогини, более двадцати лет кохавшие свою собственную смену, и отвечал в своем разборе повести Александр Аронов. Он назвал его «Весна без марта?» и был вынужден говорить бедным учительницам, видимо, с девичества замороченными наркомпросовскими идеалами Надежды Крупской, очевидные истины.

«Нельзя «бороться» с пер­сонажами, как с живыми людьми. Нельзя не замечать мира авторского,  внутри которого они только и сущест­вуют.

…Вот, например, у живых бы­ло бы не важно, как их зовут. И с Юли спрос не больше и не меньше, чем с Гали, а с Романа, чем с Петра. А в книге это обстоятельство важнейшее. Потому, что «Юля», перевести ее на итальянский, — «Джульетта». А Роман — самое похожее из русских имен на Ромео. И тот, кто этого не замечает, просто читал не эту повесть, а слушал абстрактный пере­сказ о чьей-то там несвоевре­менной влюбленности.

Вот здесь и легкая, скажем, композиция повести может оказаться содержательной. Не так уж случайно в начале повести возникает «Вестсайдская история» - тоже ведь откровенный вариант «Ромео и Джульетты», и ребята вовсе не радуются ей. То ли потому, что спектакль бездарен, тo ли они просто не узнают в этой экзотике самих себя и своих нужд. А тут мы замечаем, как Таня похожа и не похожа на «Таню» Арбузова, тоже назван­ную в тексте. И что все ма­мы и все учительницы рас­смотрены, если и не со всех сторон, то с одной, самой для этого разговора важной: как они умеют любить и как это умение делает их счаст­ливыми (а неумение — несчастными).

…Итак, «от чресл враждеб­ных родилась чета, любившая наперекор звездам...».

Как раз это и не ново. И ругать за это 16-летнюю Юльку (забыв о 14-летней Джульетте) наивно. Нам рас­сказана именно старая история, чтобы мы могли прове­рить не героев — они заданы, а себя. Не может ли и среди нас погибнуть, не со­стояться великая, ни с чем не сравнимая первая любовь?»

По-моему, Аронов был единственный в московской прессе, кто с пониманием дела отозвался на мгновенно возникший интерес миллионов читателей к этой публикации «Юности». «А прогрессивные, высоколобые критики тоже ставили меня на место, - вспоминала Галина, -  возмущались: как же так, приличных людей наказывают, притесняют — шел 1979 год, знаменитая кампания по шельмованию «метропольцев», - а тут посмела вспухнуть какая-то Щербакова, которую все почему-то читают, хотя никакого права на это она не имеет».

«Литературная газета» вообще учудила штуку. К старшеклассникам приходил ее сотрудник и спрашивал, к примеру, кто из них читал «Первую любовь» Тургенева. Оказывалось, почти никто. «А вам и не снилось»? Оказывалось, почти все. Вывод - похожий на заключение двух педучилищных менторов: «повесть не будет помощником» в образовательном процессе. Как ни странно, именно в писательской газете проявили при этом сравнении полное отсутствие литературного такта по отношению не только к вдруг «вспухнувшему» автору, но, в первую очередь, к неповинному ни в чем уважаемому русскому классику.

Скажу откровенно: это лицеприятие «через губу» к читательскому успеху Щербаковой со стороны и официального, властного литературного истеблишмента, и со стороны, как бы нынче сказали, «оппозиционного», не менее деспотичного, обусловило ее отношение (я бы его определил как снобское) к так называемому литературному сообществу. Она состояла, конечно, в Союзе писателей (московском) и даже была где-то в начале девяностых на одном собрании, а потом долго отплевывалась от вкуса его некой совковой партийности. Ни на одной сугубо писательской тусовке за всю жизнь она ни разу не бывала (кроме официальных, когда, например, входила в жюри книжных конкурсов).

- Я живу обособленно, - говорила она в одном из интервью. - Редко выхожу из дома. Сохраняю силы и здоровье, чтобы еще написать сколько-то вещей, которые уже крутятся у меня в голове. А если я начну растрачивать свои силы на тусовки или на танцы перед журналистами — я на этом и кончусь. К тому же я безумно обидчива. А всякая тусовка, всякая компания остра своими пересечениями. Я могу услышать какие-то слова, которые ранят меня до такой степени, что я потом долго буду не в состоянии работать. Возможно, для актрисы, для Пугачевой, делать себе промоушн и в порядке вещей. Но я, во-первых, этого не умею. А во-вторых, я все-таки не актриса, у меня другая профессия, и мне дорого мое доброе имя и душевное спокойствие.

В этом стопроцентно правдивом признании хочу выделить три слова: я безумно обидчива. Именно поэтому я и отнес время рождения ее «отшельнической» позиции к 1979 году. На самом деле, с какой стати человека стали теснить и явно агрессивные «моралисты», и собраться по перу, с трудом сдерживающие свою спонтанную, не имеющую даже внятного резона неприязнь? Все это – из-за небольшой удачно написавшейся повести?..

С того времени у нее выработалось (она выработала в себе) отношение к литературной критике в отношении себя, и негативной, и благоприятной, – не то чтобы равнодушное, а какое-то ледяное. В этом, подозреваю, как раз проявлялось истинное неравнодушие - боязнь дать прорваться «безумной обидчивости». Такое испытывают, уверен, многие писатели, заявляющие, что им глубоко не интересна критика, плевать они на нее хотели. На самом-то деле они тоже очень обидчивы, да только стесняются в этом признаться.

А вот к журналистам она всегда благоволила. Не помню ни одного случая, чтобы она отказала кому-то во встрече, даже когда была не очень здорова. Случалось, приходили, мягко говоря, не слишком квалифицированные представители нашего цеха, и не раз Галя откладывала стило автора большой прозы ради усовершенствования заметки репортера из большой или малой московской газеты. А потом обязательно поила его чаем.

Честно сказать, мне нравилось такое ее мировосприятие и такой образ жизни. Я не мог представить ее природную естественность в обществе манерных литмужчин и дам, каких я, например, видел, сопровождая ее на книжных выставках-ярмарках (так и тянуло приписать – «тщеславия»). Такими уж они мне виделись, прошу прощения за мой пристрастный, неисправимо провинциальный взгляд: горделивыми, словно на котурнах, безнадежно  утратившие простую непосредственность. Особенно удручающе было, когда подспудное фанфаронство проступало (впрочем, часто оно и не особенно скрывалось) через маску нарочитой, как у кота Матроскина, машинальной учтивости. Я мысленно иногда воображал свою писательницу похожей на одну (одного) из них, и мне становилось не по себе. Конечно, это относилось не ко всем сплошь. Но преимущественно…


12 ноября 2017 г.

   


Сопряжение
 К нашим зарубежным читателям
 Общество

Отзвук
 Злоба дня

Это мы
 Портреты

Обстоятельства
 Горожане

Обыкновения
 Нравы
 Даты

Здравствуйте!
 Медицина

Галерея
 Имена

Досуги
 Разное

Напоказ
 Творчество

Улыбка
 Юмор

Почитать
 Литература

Гласность
 Россия

В начале
 Основы всего

Татьяна
 Женские вопросы

Спорное
 Гипотезы

Так и есть
 Истинно

Добро пожаловать
 Собратья

Без преград
 Наши в Америке
 Наши в Ираиле

Диссонанс
 Несогласие

Иные
 Не мы
     
Распродажа культурных файлов FILE-SALE.RU. Новинки: