№33
    
 
 

 

 

 

 

 

 

 

 

  

 Фото В.Житомирского.


Другие публикации этого раздела

 http://obivatel.com/artical/102.html

http://obivatel.com/artical/134.html

http://obivatel.com/artical/156.html

http://obivatel.com/artical/190.html

http://obivatel.com/artical/219.html

http://obivatel.com/artical/251.html

http://obivatel.com/artical/270.html

http://obivatel.com/artical/285.html

http://obivatel.com/artical/318.html

http://obivatel.com/artical/345.html

http://obivatel.com/artical/375.html

http://obivatel.com/artical/396.html

http://obivatel.com/artical/407.html

http://obivatel.com/artical/427.html

http://obivatel.com/artical/465.html

http://obivatel.com/artical/470.html

http://obivatel.com/artical/483.html

http://obivatel.com/artical/501.html

http://obivatel.com/artical/530.html

http://obivatel.com/artical/556.html

http://obivatel.com/artical/578.html

http://obivatel.com/artical/600.html

http://obivatel.com/artical/606.html

http://obivatel.com/artical/633.html

http://obivatel.com/artical/652.html

http://obivatel.com/artical/664.html

http:/obivatel.com/artical/676.html

http://obivatel.com/artical/690.html

http://obivatel.com/artical/704.html

http://obivatel.com/artical/716.html

   










Яндекс цитирования





       

 

Владимир ЖИТОМИРСКИЙ
ЛОЗАННА – МЕСТНАЯ И РУССКАЯ 

Замечательная вещь – Swiss Pass, «швейцарский паспорт» – проездной билет на все виды общественного транспорта, наземного и водного. И еще заменяющий входные билеты в музеи по всей стране. Мы энергично им пользовались, исколесив регион Женевского озера, а заодно и его гладь. Первым делом направились в Лозанну, в прошлом главную конкурентку Женевы и некогда «владелицу» крупнейшего в Западной Европе озера. Начиная с римских времен и вплоть до позднего средневековья оно носило имя «Лозаннского». Затем, с выдвижением на передний план Женевы, стало «Женевским», хотя местные, возможно, для компромисса, вообще предпочитают название «Леман»

Широкие и чистые окна стремительного экспресса являли все новые, – но неизменно роскошные, – ракурсы то голубого, то лазурного, то пронзительно синего, озера, неспешно накатывающего волны к подножию того, что железнодорожники именуют «полосой отчуждения». Поначалу дальний, сперва швейцарский, а вскоре уже французский, берег Лемана горделиво украшали альпийские пики. По мере увеличения ширины озера Альпы отступали в зыбкую дымку, которую итальянцы именуют «сфумато». Одна дорога стоит того, чтобы, наслаждаясь покоем видов, ехать и ехать… Но вот и встреча с Лозанной.

Неподалеку от вокзала есть улица, именуемая Boulevard de Grancy. На доме номер три висит медная табличка, на французском и ушедшем русском с ятем и твердыми знаками на конце сообщается: в 1903-1904 годах тут жила Марина Цветаева. На французском добавлено – «Русский писатель» (именно «писатель», а не «писательница»). Перевод этого слова на русский отсутствует, и к лучшему: для соотечественников Марина Ивановна – поэт, что и значится на многочисленных памятных досках в России. На здешней табличке еще стоят даты не длинной, но невероятно яркой жизни: 1892 – 1941. Вместе с младшей сестрой Анастасией юная Мария была привезена сюда матушкой, которую надеялись в альпийских краях излечить от чахотки. Девочек отдали в пансион в этом доме, и это были годы, которые можно отнести к лучшим, и уж точно – к самым безмятежным – в их дальнейшей жизни. Впечатления о Лозанне сохранились навсегда. В своих поздних мемуарах, полностью увидевших свет лишь после ее кончины в начале 90-х, Анастасия Цветаева от себя и от имени сестры писала об испытанной «страстной, с первого взгляда привязанности к Лозанне», подчеркивая: «точно когда-то в ней родились, точно именно этот город мы видели с детства, во сне»… Сестры, конечно, более или менее усердно осваивали преподававшиеся в пансионе науки, общались с товарками из других стран – от Египта до Америки, не пропускали воскресной мессы в соборе, играли, бегали по случаю хороших отметок в кондитерскую, но неизменно улучали время, чтобы погулять по городу, его паркам и набережным. «Лозанна. Крутокрыший старинный город, тонущий в купах зелени, башенки, шпили готических церквей, густые каштаны, милый французский говор, знакомый с детства, – все кажется сном…», – напишет она в своих «Воспоминаниях». Вообще-то, писателем (если угодно, писательницей) была именно младшая из сестер. Старшая же, вопреки табличке на доме, хотя проза вовсе не была ей чужда, все же поэтесса, точнее поэт. И память о розовом лозаннском периоде она выплеснула в стихах. Добавим, что район этот именуется Ouchy (Уши, с ударением на последней гласной).

 

«Держала мама наши руки,
К нам заглянув на дно души.
О, этот час, канун разлуки,
О предзакатный час в Ouchy!

  “Всё в знаньи, скажут вам науки.
Не знаю… Сказки
хороши!”
О эти медленные звуки,
О эта музыка в Ouchy!

Мы рядом. Вместе наши руки.
Нам грустно. Время, не спеши!..
О этот час, преддверье муки,
О вечер розовый в Ouchy!»

 

            Мне обязательно надо было побывать возле дома с медной доской. В разные годы на меня краешком падала тень этой удивительной женщины безграничного таланта. Начать с того, что по возвращении из Швейцарии в Москву Марина Ивановна окончила частную женскую гимназию М. Брюхоненко. Уже в другую историческую эпоху, но в этом же здании в одном из приарбатских переулков размещалась моя родная 110-я школа. Правда, о том, что в этих стенах училась девушка Марина, ставшая великим поэтом, я узнал спустя годы. Имени ее не было не только в программе, но и на слуху: многолетняя эмигрантка, стихи сомнительные, не помогают формировать безупречного советского борца за светлое будущее, к тому же руки на себя наложила. Маяковский, правда, был прощен вождем за его добровольный уход и на почетное место вставлен в школьную программу наряду с такими корифеями советской поэзии, как Джамбул, Сулейман Стальский, Исаков­ский – в отличие от, скажем, Пастернака, сгноенного в Гулаге Мандельштама и, естественно, Ахматовой. Ее творчеству, столь высоко чтимому Мариной Цветаевой, зубодробительное постановление ЦК партии «О журналах «Звезда» и «Ленинград», давало следующую оценку: «Ахматова является типичной представительницей чуждой нашему народу пустой безыдейной поэзии. Ее стихотворения, пропитанные духом пессимизма и упадочничества, выражающие вкусы старой салонной  поэзии,  застывшей на позициях буржуазно-аристократического эстетства и декадентства, "искусстве для искусства", не желающей идти в ногу со своим народом, наносят вред делу воспитания  нашей молодежи и не могут быть терпимы в советской литературе». А ведь Марина Ивановна посвящала своему кумиру целые циклы стихов. Нет, Цветаевой не могло быть места в наших учебниках «Родной речи» и «Литературы»…

Далее. Приехав в конце 60-х летом в писательский дом в Коктебель, я был поселен в старый домик, в странную утюгообразную комнатку. В ней отсутствовали удобства, зато были два достоинства: помещалась только одна кровать, так что мне не грозило соседство с незнакомцем (что тогда было в порядке вещей), и имелось большое окно, к которому примыкал старый письменный стол. Когда же мне сказали, что в этой кособокой обители в ранний свой приезд сюда останавливалась сама Цветаева, я ощутил особый пиетет. Неужто и стол сохранился с тех времен?.. «И распахнув окно, сквозь жаркий полумрак// Впускаю в сердце я огонь и Карадаг» это строчки другого поэта (Всеволода Рождественского), но весь этот горно-морской антураж, эти ароматы трав, гостеприимство Волошина вдохновляли Марину Ивановну, позволили здесь родиться многим ее стихам. И, главное, она встретила тут свою горькую любовь, будущего своего мужа Сергея Эфрона. Потом она приезжала уже вместе с ним, а затем и с их первой дочкой. И разместиться в такой убогой – но уютной – комнатушке им уже было сложно. «Мы живем в отдельном домике, в двух сообщающихся комнатах. Алина – в одно окно (в ней я жила месяц), наша – в два, с видом на горы и на Максину башню – великолепную!» – напишет Марина Ивановна в одном из писем. И мне понятно, о какой комнате «в одно окно» идет речь. Добавлю: «Алина» – это дочь Ариадна; «Максина башня» – причудливой конструкции обитель Максимилиана Волошина, выдающегося поэта и радушного хозяина для сотен писателей, поэтов, музыкантов, художников. Он был рад гостям: «Дверь отперта. Переступи порог. //Мой дом раскрыт навстречу всех дорог». Говорили, что он коллекционирует гостей – непременно отмеченных каким-либо талантом – подобно тому, как собирает местные полудрагоценные камни. Разница в том, что камешками он лишь любуется, а приехавших, коих одномоментно бывало по многу десятков, всячески обихаживает, селит, кормит, знакомит с коктебельскими тропами, вовлекает в литературные беседы и дискуссии и – вдохновляет.

 

…Но я продолжу. Выходя из подъезда своего дома на углу Нового Арбата и Борисоглебского переулка, при взгляде налево я видел угол солидного двухэтажного каменного здания канареечного цвета с белыми полосами. С 1914 по 1922-й здесь жила Марина Цветаева. Об этом теперь свидетельствует и соответствующая мемориальная доска на стене. Потребовались колоссальные усилия общественности, чтобы дом не только не снесли (как планировалось), но и в год вековой годовщины со дня рождения поэта был превращен в музей. Там масса предметов, повествующих о ее жизни здесь с мужем Сергеем Яковлевичем Эфроном. Воспроизведены интерьеры тех лет, представлены уникальные документы. Не сохранился любимый рояль – в послереволюционную голодуху, когда муж отправился служить в Белую армию, инструмент был обменен на мешок муки. А вскоре после открытия мемориального музея напротив появилась и сама Марина Ивановна – в образе погруженной в глубокие и явно невеселые раздумья молодой женщины, присевшей на стул и опершейся локтями на стилизованный пюпитр. Руки подпирают голову, глаза закрыты – все мысли и чувства обращены куда-то вглубь…

И наконец, последнее. Всегда жившая духовной жизнью Марина Ивановна после октября 17-го потеряла возможность печататься в журналах. Чтобы обрести хоть какой-то источник дохода, она попыталась сделаться служащей, поступив в информационный отдел народного комиссариата по делам национальностей (Наркомнац). Этот наркомат размещался в доме 19 по Трубниковскому переулку. Бессменным наркомом национальностей был не кто иной, как сам Сталин. (Интересно, встречалась ли в коридорах поэтесса с будущим главным экспертом по всем вопросам, в том числе и по поэзии? Ведь это из-под его пера вылетали формулировки, клеймившие Ахматову и Зощенко в приснопамятном постановлении, которое погрузило в глубокий морок и поэзию, и прозу в стране; Зощенко и Ахматову лишили хлебных карточек, что вкупе с запретом печататься обрекало их на голод). В доме 19, бывшей обители Наркомнаца и месте недолговременной службы Марины Ивановны, мне довелось родиться и провести там первые свои шестнадцать лет.

Как после этого всего было не подойти к особняку на Boulevard de Grancy? И мысленно не только унестись в безоблачное детство Цветаевой, но и обратиться к другой, весьма драматичной странице ее судьбы.

В 1937 году в благополучной и тихой Лозанне был убит Игнатий Порецкий, он же Игнац Рейсс, бывший агент советских спецслужб, шумно, с разоблачениями порвавший с ними. Такого Москва не прощала. Отчего вдруг вспоминать об этой шпионской истории подле мемориальной доски нашей героини? Вот к чему. К моменту акта возмездия Марина Ивановна давно уже жила с семьей в эмиграции. Мягко говоря, не шиковали, а иногда и едва сводили концы с концами. Все в плане быта изменилось к лучшему, когда все сильнее симпатизировавший советской власти Сергей Эфрон вступил в «Союз возвращения на родину» и вскоре стал регулярно приносить конверты с франками. При этом пропадать из дома под надуманными предлогами. О том, что немало русских эмигрантов в Париже, коих насчитывалось примерно сто пятьдесят тысяч, сотрудничает с НКВД, многие говорили открыто. Будь на месте Марины Цветаевой любая другая женщина, она, сложив два и два, не могла бы не заподозрить своего мужа в шпионстве. Но поэтическая натура Цветаевой наделяла людей качествами, которые рождала ее безбрежная фантазия. Так что, возможно, она не допускала подобной мысли. Во всяком случае, до тех пор, пока Эфрон таинственно не растворился, причем сразу после громкого убийства в Лозанне. Давно известно, что, став сотрудником НКВД, именно он тогда координировал из Парижа действия двух групп «ликвидаторов», сначала выманивших экс-агента из его тайного укрытия в Лозанну, а затем во время совместной поездки на автомобиле выпустивших в него восемь пуль. Тело из машины было выброшено в районе Уши. Парижской полиции с подачи швейцарской, которая быстро восстановила ход событий, оставалось допрашивать «соломенную вдову» явного участника политического убийства в Лозанне. Но у Цветаевой понятие «Уши» ассоциировалось лишь с прекрасным детством, и поэт твердокаменно стояла на своем: муж такого не мог совершить. Ее убежденность вынудила отпустить ее на все четыре стороны. Однако свобода – это еще не гарантия благоденствия. И, оказавшись на грани нищеты, подталкиваемая поступавшими из СССР призывами мужа вернуться на родину Марина Ивановна вынужденно принимает такое решение. И это при том, что она ясно видит: «той России», «ее России» уже нет. Она задается риторическим вопросом: «Можно ли вернуться в дом, который – срыт?» Предчувствует, что это гибельно для нее, и пишет напоследок:

 

«Мне Франции нету милее страны
И мне на прощание слезы даны.
Как перлы они на ресницах висят.
Дано мне прощанье Марии Стюарт».

 

            С мужем, сыном и дочерью их поселяют на дачу НКВД в Болшево. Эфрон не работает, сибаритствует, но регулярно получает жалованье – видимо, за прошлые заслуги. Дачу они делили с семьей Клепининых, его коллег по тайной работе заграницей. Сын Клепининых, впоследствии переводчик экстра-класса в моем журнале «Новое время» Дмитрий Сеземан воскрешал свое тогдашнее восприятие странной, неприспособленной к быту, готовой взорваться по пустяшному поводу соседки:

«…Были моменты, когда даже [ему], не чрезмерно чуткому мальчишке, открывалось в Марине Ивановне такое, что решительно отличало ее от каждого из нас. Это происходило, когда она читала стихи и на эти чтения нас не только допускала, но даже приглашала… Она сидела на краю тахты так прямо, как только умели сидеть бывшие воспитанницы пансионов и институтов благородных девиц. Вся она была как бы выполнена в серых тонах коротко стриженные волосы, лицо, папиросный дым, платье и даже тяжелые серебряные запястья все было серым. Сами стихи меня смущали, слишком они были не похожи на те, которые мне нравились и которые мне так часто читала мать. А в верности своего поэтического вкуса я нисколько не сомневался. Но то, как она читала, с каким-то вызовом или даже отчаянием, производило на меня прямо магическое, завораживающее действие, никогда с тех пор мною не испытанное. Всем своим видом, ни на кого не глядя, она как бы утверждала, что за каждый стих она готова ответить жизнью, потому что каждый стих во всяком случае, в эти мгновения был единственным оправданием ее жизни. Цветаева читала, как на плахе, хоть это и не идеальная позиция для чтения стихов».

Сергея Яковлевича вскоре арестовывают. Теперь, вопреки всем его заслугам перед советскими органами, Эфрон уже должен доказывать, что он не вражеский шпион. Рутина: пытки, затем расстрел. Восемь лет проведет в лагерях, а затем долгие годы в ссылке их дочь, тоже «шпионка», тоже не избежавшая пыток Ариадна. Марина Ивановна с сыном попадет в форменную тьмутаракань – в Елабугу. Где в 1941 году и сведет счеты с жизнью. Прощальное эмигрантское четверостишие окажется пророческим.

Последний официальный документ, ею написанный, начинался словами: «Прошу принять меня на работу в качестве судомойки». После этого были лишь предсмертные записки. В одной из них она умоляла: «Не похороните живой! Хорошенько проверьте».

А эпитафию себе на будущем могильном камне Марина Ивановна подготовила заблаговременно, во время одного из приездов в Коктебель, когда ей было всего лишь двадцать:

 

«Идешь, на меня похожий,
Глаза устремляя вниз.
Я их опускала
тоже!
Прохожий, остановись!

 

…Но только не стой угрюмо,
Главу опустив на грудь.
Легко обо мне подумай,
Легко обо мне забудь»...

 

Истинный поэт, она провидчески представляла свою бурную, неустроенную, наполненную страстями и творческими исканиями, болью и редкими радостями жизнь и в последних двух строках эпитафии обращалась к живущим, тем, кто помнит ее стихи, с просьбой не бередить свою душу жалостью к ней как к человеку, как к женщине:

 

«– И пусть тебя не смущает
Мой голос из-под земли».

 

Разве не применимы к судьбе Марины Ивановны слова другого великого поэта, родившегося за три года до ее ухода: «Поэты ходят пятками по лезвию ножа// И режут в кровь свои босые души»?..

 

            …Парк в Уши еще долго будет нас не отпускать. Некоторые старые платаны и каштаны ведь, наверное, помнят двух девчушек, бегавших сюда из своего пансиона на бульваре Гранси любоваться цветами и видами на озеро и горы. «После обеда… мы спускались к озеру старыми узкими уличками к набережной Уши, к ослепительному покою и блеску водного серебра и голубизны с мутневшими в туманах берегов жемчужинами селений…»,  вспоминала Анастасия Цветаева. И дальше: «А каштаны шумят, Леманское озеро блещет, остроконечные башенки купаются в солнце…».

            Мы присядем на скамейку, словно в кресла первого ряда в театре с роскошными многоплановыми декорациями. Задником послужат контуры далеких гор. Чуть поближе – поросшие зеленью холмы. Еще ближе – стилизованная под старинный замок гостиница: серый камень, высокая, покрытая бордовой черепицей трапецеивидная крыша с вырастающими из нее башенками. Перед этой неоготикой – неширокий, в сотню метров участок Лемана, празднично пестрящий разномастными лодками, лодочками, моторками и водными велосипедами. И наконец, сцена. На широком и низком парапете удобно расположилась девочка лет 13-14: подогнутая нога, шорты, темная маечка, рюкзачок за плечами. По ту сторону, на ступени, ведущей к воде – ее сверстник. Мы видим лишь его плечи в выцветшей голубой футболке и локти, лежащие на парапете. Молодежная прическа, заставляющая волосы стоять толстыми жесткими столбиками. Да, флиртующая парочка – темнокожие, коих теперь в Швейцарии немало, хотя и поменьше, чем в соседних странах с более либеральными иммиграционными законами. Глядя снизу вверх на свою подружку, он что-то с увлечением рассказывает. Явно оценивая его шутливый стиль беседы, девчушка поощряюще улыбалась, иногда кивала, изредка что-то отвечала. Мы довольно долго просидели в своем «первом ряду» – подустали, да и спектакль нравился во всех этих декорациях. В конце концов парень перемахнул через парапет, и парочка двинулась по аллейке вдоль берега. Она, положив ему руку на талию, он – ей на плечо. По сути, и нам было пора.

Мы пройдем через парк, который служит своеобразным каталогом всего, что произрастает в стране. При этом ландшафтные дизайнеры не сдерживали свою фантазию, превратив клумбы в подобие музейных картин. Между ними тут и там просматривались скульптурные изображения людей, как-то связанных с Лозанной. Мы задержались подле утонченной фигуры взмахнувшего руками, словно готового взлететь человека. Вот и ажурные крылья просматриваются у него за спиной. Ни дать, ни взять – Икар. Присмотревшись, а фигура стояла в стороне от дорожки, в глубине зелени, поняли, что это действительно Икар – «Русский Икар», как тут называли гениального танцовщика Сержа Лифаря.

Изначально его звали Сергей, точнее Сергій, поскольку родился он в Киеве. Перебравшись в 20-е годы в Европу, упорно учился танцу, обнаружив такие способности, что великий организатор «Русских сезонов» Дягилев стал отдавать ему главные партии в своих балетах. После кончины своего патрона Лифарь на три с половиной десятилетия свяжет свою судьбу со сценой парижской оперы. Здесь он создаст своего «Икара». В историю искусства войдет его стремительный вылет в белом костюме с крыльями, в высоко зашнурованных античных сандалиях. И такой полет будет продолжаться на протяжении всего этого балета, а имя античного героя станет альтер эго Лифаря. «”Икар”  это эпоха, это синтез всего его творчества, это как будто предельная черта», писал один из балетных критиков.  

Впоследствии он не одно десятилетие будет руководить балетной труппой театра. После ухода из Оперы вместе со своей подругой Лилиан он обоснуется в Швейцарии. Особую связь Лифарь ощущал с Лозанной. В середине 80-х «Русский Икар» передает в городской архив множество документов, афиш, публикаций, рассказывающих о его работе, о балетной жизни первой половины столетия. Дар занял 38 контейнеров и 32 коробки. Отцы города, фактически «усыновившего» великого хореографа, награждают его почетнейшей Золотой медалью. Он и последний свой миг встретит в Лозанне в не столь отдаленном от нас 1986 году.

А в качестве постскриптума добавлю. Положенная ему парижской Оперой пенсия оказалась весьма скромной. А помимо всего прочего средства требовались Лифарю и на содержание гигантского, крупнейшего в Европе частного собрания россики – книг, в том числе первопечатных, отечественных авторов. Ему не оставалось ничего, кроме как выставить часть библиотеки на аукцион «Сотби». При этом он не преминул известить об этом своего доброго друга барона Эдуарда Фальц-Фейна. Родившийся в России и живущий в Лихтенштейне барон был щедрым меценатом в отношении своей исторической родины. Во время одной из наших встреч с ним Эдуард Александрович поведал мне некоторые детали того аукциона. Он смог точно выбрать, за какие лоты надо биться, поскольку рядом сидел Серж Лифарь, негромко подсказывавший, что именно представляет наибольшую ценность. Огромный книжный массив, в итоге приобретенный на аукционе, барон передал в дар советским библиотекам. Позднее барон приобрел у Лифаря одну из его живописных картин: в последние годы жизни тот увлекся написанием полотен, причем в жанре сверхпримитивизма. Картину Фальц-Фейн презентовал Третьяковке – в надежде таким образом привлечь внимание закупочной комиссии к новому повороту в творчестве «Русского Икара»…

 

…По пути к станции метро, единственного, к слову, в Швейцарии, мы подойдем к солидному сооружению – сложенной из крупных обтесанных камней с выбитыми в них фигурками спортсменов стены, служащей постаментом для электронных часов. Они с точностью до секунды сообщают срок до начала очередной олимпиады. Лозанна ведь – фактический центр современного олимпизма. Здесь размещается и Международный олимпийский комитет, и Спортивный арбитражный суд, и богатейший Олимпийский музей. Даже станция метро «Уши» оформлена в спортивном стиле: зеркальный потолок испещрен подвешенными вверх ногами яркими фигурками представителей разных видов спорта. Метро привезет нас к местному Notre-Dame, собору Богоматери, главной жемчужине Лозанны. Точнее, к подножию холма, на котором высится собор. В Швейцарии считается, что это самое величественное, что было создано в стране в стиле готики. Он одновременно монументален и строен, всеми своими башнями и башенками уносясь в само поднебесье. Некоторые облицованы темно-красной черепицей, другие, как и основное сооружение, не стеснятся светлого песчаника. Материал, конечно, не самый прочный, но и сегодня, хотя и является ровесником Москвы, собор выглядит замечательно – с помощью реставраторов. Их помощь стала особенно потребна для преодоления последствий безжалостной Реформации средних веков, которая его чуть не погубила. Поборники протестантства выкинули алтари, вынесли статуи, картины, другие предметы убранства. Главную святыню – золотую статую Девы Марии, на протяжении веков влекшую поток паломников, использовали как презренный металл, переплавив на монеты. К счастью, не подверглись разрушению многочисленные фигуры святых, вплетенные в изящный внешний декор собора, его пышный портал. Часть изысканного экстерьера – гигантский витраж, так называемая «роза». В нем древний зодчий отразил картину мироздания, какой она представлялась в XIII веке, в момент сооружения «розы»: четыре стихии, четыре ветра, четыре реки рая, четыре времени года, двенадцать месяцев и знаков зодиака.

Еще одна важная деталь каменного экстерьера – высовывающиеся из стен страшилища-горгульи, полурыбы-полудраконы. Чудища выполняют сразу несколько функций: чисто эстетическую, служа элементом декора; важную прикладную, как необходимые водостоки; и, по мнению некоторых историков архитектуры, были также призваны собственным грозным видом отпугивать злых духов. Полчища охваченных идеями Реформации протестантов им, впрочем, отпугнуть не удалось…     

 

В соборе много захоронений. На лицевой части роскошного высокого надгробия из темного мрамора значится: «Catharina Princess Orlow» и даты жизни латинскими цифрами. По сути, здесь поставлена точка в феерической карьере Григория Орлова. Благодаря своей отчаянной смелости в боях, авантюризму, находчивости, а также славе буяна и кутилы, равно как и внешней импозантности, он в считанные годы проделал стремительный путь от рядового лейб-гвардии Семеновского полка до генеральских чинов. Более того, вызвал недвусмысленный интерес у самой цесаревны Екатерины Алексеевны, которую и помог возвести на трон в результате дворцового переворота 1762 года. После этого его положение как главного фаворита теперь уже императрицы Екатерины II еще сильнее упрочилось. После рождения их общего сына она всерьез подумывала о выходе замуж за Орлова, и только неодобрение двора удержало ее от этого шага. Между тем его любвеобильность вырывалась далеко за рамки отношений с венценосицей. Особо пылкие чувства он питал к своей кузине Екатерине Зиновьевой. Для Орлова не существовало никаких барьеров в виде церковных и светских запретов, когда им обуревала страсть. Не стал преградой и 13-летний возраст Зиновьевой. Разразившийся шумный скандал вынуждена была гасить сама государыня, памятуя беззаветно верную службу своего выдвиженца. Когда юной Екатерине, к тому времени уже фрейлине своей именитой тезки, едва исполнилось девятнадцать, «молодые» (Орлову было 43 года) смогли заключить брак. Государыне это было на руку: взошла звезда как ее фаворита куда более умного и образованного Григория Потемкина, и она легко отпустила чету Орловых в Европу. Тем более что молодой супруге понадобилось лечение от подступающей чахотки. Лечение в Швейцарии и альпийский воздух не смогли предотвратить развитие болезни: в двадцать два года Екатерины Орловой не стало. Последнее, что смог для нее сделать безутешный супруг – это похоронить ее в главном соборе Лозанны, где они жили, и заказать вот это великолепное надгробие.  Добросердечная женщина, превратившая буйного Орлова в заботливого и трогательно любящего супруга, она удостоилась небольшой оды от самого Гавриила Державина:

 

«Как ангел красоты, являемый с небес,
Приятностьми она и разумом блистала,
С нежнейшею душой геройски умирала,
Супруга и друзей повергла в море слез».

 

            К сожалению, «морем слез» дело не обошлось. Вернувшись в Петербург, безутешный вдовец от невосполнимой утраты тронулся умом и спустя полгода душераздирающих страданий сердце его перестало биться. А прекрасное надгробие через непродолжительно время превратилось в кенотаф: тело Екатерины Орловой перевезли на родину и захоронили в Александро-Невской лавре.

 

Помимо своей уникальной архитектуры собор первенствует в стране и по мощи своего органа: семь тысяч труб. Уникален еще и тем, что со времен средневековья единственный в Швейцарии сохранил странноватую традицию. Как и века назад между десятью часами вечера и двумя часами ночи специальный служащий, преодолев более двух сотен ступеней, с высокой башни громогласно восклицает: «Это ночной страж, час пробил!». Повторяя это четырехкратно, повернувшись во все стороны. Изначально это означало, что в городе спокойно и нигде не видно признаков пожара. Теперь с этой традицией вынуждены мириться даже те, кто чутко спит и просыпается даже от негромкого звука – а тут многократный ночной вопль хорошо поставленным голосом. Но – традиция. Считается, что такого вы больше не услышите не только в Швейцарии, но и во всей Европе. Но вы же не станете дожидаться позднего вечера, чтобы стать свидетелем необычного обычая? Вот и мы покинули стены величественного Нотр-Дама и начали спуск с горних высот. Но, сделав несколько шагов, уперлись взглядом в огромные, выложенные на стене особняка буквы MUDAC. Мелькнула мысль: уж не укор ли это за слишком быстрое расставание с лозаннским собором? Но нет, конечно – слово русское, а буквы латинские. Вскоре выясняется, что это аббревиатура слов Musée de design et d'arts appliqués contemporains Музей дизайна и современного прикладного искусства. Любопытно, что музей, хотя тогда он назывался иначе, создан на средства жившей здесь русской княгини Екатерины Шаховской.

Но сегодня у нас в планах знакомство с другим музеем. На автобусе мы отправляемся в парк «Эрмитаж». Поплутав по тропинкам, подходим к солидному двухэтажному особняку. Светло-розовый фасад в центре украшен огромным пузатым балконом. В 50-е годы позапрошлого века его построил банкир Шарль-Жюст Бюньон на приобретенном участке земли. Банкир был любителем живописи и украшал стены понравившимися полотнами, в чем, как оказалось, неплохо разбирался. А вот наследники банкира не стали таить эти художественные сокровища и в 1976 году передали здание вместе с окружающим его парком городу Лозанна. Был основан фонд, владеющий картинами. В собрание вошло более шести сотен работ. Среди авторов – известный своими удивительными пейзажами импрессионист Альфред Сислей; примыкавший к импрессионистам Эдгар Дега, который в отличие от собратьев пленэру чаще предпочитал мир театра и кафешантана; задававший загадки зрителю своим загадочным сюрреализмом Рене Магритт… Можно еще перечислять громкие имена. Работы крупнейших мастеров вы видите в постоянной экспозиции. Но фонд два-три раза в год устраивает и временные выставки мастеров первого ряда. В чем и мы смогли убедиться. В этот раз наряду с «постоянными обитателями» соседствовали мой любимый Модильяни, которого я могу рассматривать бесконечно. Сейчас он был представлен одним из вариантов своей «Лежащей обнаженной». С ним соседствовал Клод Моне с одним из своих фантастических «туманов», Винсент Ван Гог – автопортрет с еще не отрезанным правым ухом,   Поль Гоген с парой золотистых таитянок, а еще Сутин, Мане, Сезанн... Любопытен и сам интерьер бывшей обители банкира: деревянные лестницы с поскрипывающими ступенями и старинными перилами, камины, обрамленные изящной резьбой, наборный паркет. Казалось, в этой домашней обстановке мастерам кисти должно быть особенно уютно.

В какой-то момент мы обратили внимание, что, когда мы негромко обменивались своими восторгами по поводу очередного шедевра, рядом или чуть позади возникала высокая фигура немолодого человека. Уже когда мы вышли из музея в парк, он обозначился рядом и обратился на русском: слышал, мол, знакомый язык, понял, что, как и на меня, музей произвел впечатление. О себе сказал, что в перестроечные годы работал в немецком консульстве в Санкт-Петербурге. «А вы, как я понимаю, из России?» – продолжил он почти без акцента. – «Да, из Москвы». Однако, услышав, что я журналист, как-то замкнулся, и сообщив, что его должна подхватить на машине сестра, ускорил шаги и повернул на другую дорожку. Что, сей герр опасался каких-то неудобных вопросов по поводу его прежней службы? Или профессиональная настороженность сработала? Ну, да ладно, бог с ним. Завтра нас ожидает встреча с еще более известным художественным музеем – в городе Мартиньи…


6 мая 2018 г.

 

   


Сопряжение
 К нашим зарубежным читателям
 Общество

Отзвук
 Злоба дня

Это мы
 Портреты

Обстоятельства
 Горожане

Обыкновения
 Даты
 Нравы

Здравствуйте!
 Медицина

Галерея
 Имена

Досуги
 Разное

Напоказ
 Творчество

Улыбка
 Юмор

Почитать
 Литература

Гласность
 Россия

В начале
 Основы всего

Татьяна
 Женские вопросы

Спорное
 Гипотезы

Так и есть
 Истинно

Добро пожаловать
 Собратья

Без преград
 Наши в Америке
 Наши в Ираиле

Диссонанс
 Несогласие

Иные
 Не мы
     
Распродажа культурных файлов FILE-SALE.RU. Новинки: