№34
    
 
 

Исполнилось 190 лет со дня рождения Льва Толстого 

 «Большое вам спасибо, что мы день рождения этого парня, этого панка, этого хипстера, этого хиппи и одновременно этого старца так живо отметили». Таким словами завершила ведущая Фёкла Толстая телепрограмму «Наблюдатель», посвященную памятной дате (канал «Культура»). И предлагала неравнодушным к памяти великого россиянина обсудить, «как отмечать юбилей, как нам относиться к Толстому, спорить с ним, не соглашаться, но главное – воспринимать его живым».

Вот в этот момент у меня родилось желание пролистать свои три автобиографические книги, вспомнить, что в них было как-то связано с Толстым, и понять, как же я его воспринимаю, живым или не совсем… Оказалось, я поминаю Льва Николаевича 28 раз. В среднем одно касательство на 33 страницы. Право, я и не подозревал, что так много! Писал себе и писал, как пишется. А вон что оказалось.

Я никогда не называл Толстого любимым писателем. А вот сегодня сделал открытие. Многое из его мироощущения неким образом вселилось в мое, многое из его понятий как в своем доме поселилось в моем менталитете. А это намного капитальней, чем «любимый писатель».

Привожу несколько отрывков из моих книг.

Александр Щербаков


Другие публикации этого раздела

 http://obivatel.com/artical/60.html

http://obivatel.com/artical/30.html

http://obivatel.com/artical/95.html

http://obivatel.com/artical/117.html

http://obivatel.com/artical/155.html

http://obivatel.com/artical/197.html

http://obivatel.com/artical/227.html

http://obivatel.com/artical/250.html

http://obivatel.com/artical/271.html

http://obivatel.com/artical/293.html

http://obivatel.com/artical/316.html

http://obivatel.com/artical/351.html

http://obivatel.com/artical/367.html

http://obivatel.com/artical/391.html

http://obivatel.com/artical/419.html

http://obivatel.com/artical/438.html

http://obivatel.com/artical/450.html

http://obivatel.com/artical/478.html

http://obivatel.com/artical/505.html

http://obivatel.com/artical/532.html

http://obivatel.com/artical/534.html

http://obivatel.com/artical/550.html

http://obivatel.com/artical/570.html

http://obivatel.com/artical/603.html

http://obivatel.com/artical/617.html

http://obivatel.com/artical/629.html

http://obivatel.com/artical/645.html

http://obivatel.com/artical/661.html

http://obivatel.com/artical/679.html

http://obivatel.com/artical/697.html

http://obivatel.com/artical/703.html

http://obivatel.com/artical/713.html

http://obivatel.com/artical/733.html

   










Яндекс цитирования





       

 

 
"РВАТЬСЯ, ПУТАТЬСЯ, БИТЬСЯ…"
 

…Вот тогда я приобрел для себя (трудно определить кого) – гуру? альтер эго? духовного побратима?.. В любом случае - мудреца из мудрецов. Льва Толстого.

…Поначалу, еще в Ростове, у нас было два двенадцатитомника Толстого – один мой, один моей жены Гали. Один комплект мы отдали – то ли кому-то из родственников, то ли друзьям. А со вторым жили до самых 80-х годов, когда на полку встало подписное издание из 22 книжек. Но в течение многих лет я был в поисках двух книг Льва Николаевича, в которые, как говорится, сунул нос в университетские времена.

Первая из них – 30-й том гослитовского Полного собрания сочинений. И вот в 1975 году, заглянув в «Подписные издания» на Невском проспекте в Ленинграде, увидел его на полке и за 1 рубль 80 копеек купил фолиант в 600 с лишним страниц. Видимо, эта книжная затея очень нелегко давалась державе, насквозь пропитанной туфтовой ленинско-сталинской идеологией. Тридцатый том был выпущен в 1951 году.  А в его выходных данных написано, что издание «печатается на основании постановлений Совета Народных Комиссаров СССР от 24 июля 1925 г., 8 августа 1934 г. и 17 августа 1939 г.».

В тридцатом томе собраны статьи об искусстве. Для чего я хотел их иметь и читать? Не ради выводов и оценок великого российского правдолюба. Много ли оригинальности в заключительном тезисе трактата «Что такое искусство?»: «Задача христианского искусства - осуществление братского единения людей»? Как-то, ей-богу, не вдохновляет. Я абсолютно не принимаю Толстовских уничижительных оценок оперы и балета как видов искусства. А как он был сердит на Бетховена за его последние сочинения, к тому же, по его мнению, негативно воздействовавшие на позднейшую музыку. «И вот является Вагнер… А за Вагнером являются уже еще новые, еще более удаляющиеся от искусства подражатели: Брамсы, Рихарды Штраусы и другие». И так далее. Толстой в этих статьях был последовательным в отстаивании вполне большевистской идеи «всенародного искусства» и нелюбви к «искусству господскому».

Но, в отличие от марксистских критиков ленинского пошиба, граф настолько свободно ощущал себя в реалиях и подробностях обсуждаемого, что наблюдать за течением его мысли, пусть порой изначально заданной, - одно удовольствие. То и дело задумываешься: как интересно, а мне вот такого в голову и прийти не могло. Но иногда с радостью отмечаешь: и я так думал! В итоге несогласие с автором в выводах (а то и в посылках) не злит, не раздражает, а… веселит. То невольно засмеешься, а то и вообще расхохочешься. И, как ни странно, испытываешь удовлетворение. Так бывает при беседе с очень умным человеком, когда даже от самого факта общения набираешься разума.

Мне были особенно по душе толстовские искусствоведческие изыски по причине, говоря откровенно, несерьезной, если не сказать легкомысленной. Только-только входящему в профессию журналисту нравилось, как они написаны: с рвущимся наружу внутренним задором. Вредный старик прекрасно знал, что наносит «пощечину общественному вкусу» (по мне так куда более ощутимую, чем придумавшие через десяток с небольшим лет это выражение футуристы), понимал, что уже имеет право на все свои экстравагантные суждения, и не считал нужным сдерживать, видимо, природно присущий ему публицистический темперамент. Мы, конечно, помним: нет-нет, да он прорывается и в его художестве (знаменитая первая фраза «Воскресения». «Как ни старались люди, собравшись в одно небольшое место несколько сот тысяч, изуродовать ту землю, на которой они жались, как ни забивали камнями землю, чтобы ничего не росло на ней, как ни счищали всякую пробивающуюся травку, как ни дымили каменным углем и нефтью…» И т. д.). Но все же эстетика классической прозы ставила и в этом перед автором определенные границы. А вот уж в журналистике – раззудись, как при косьбе, плечо да размахнись рука!..

Я наугад раскрываю книгу на первой попавшейся странице, а именно – на 132-й. Уж поверьте мне, я не лукавлю, мне самому ценна чистота этого опыта. Цель – подтвердить или опровергнуть мое давнишнее представление о стиле Льва Толстого как публициста, точнее – как критика искусства.

Итак, 132 страница. Речь о Рихарде Вагнере, композиторе.

…Говорят, что нельзя судить о произведениях Вагнера, не увидав их на сцене. Нынешнею зимой давали в Москве второй день или второй акт этой драмы, как говорили мне, лучший из всех, и я пошел на это представление.

Когда я пришел, огромный театр уже был полон сверху донизу. Тут были великие князья и цвет аристократии, и купечества, и ученых, и средней чиновничьей городской публики. Большинство держали либретто, вникая в смысл его. Музыканты - некоторые старые, седые люди - с партитурами в руках следили за музыкой. Очевидно, исполнение этого произведения было некоторого рода событием.

…На сцене, среди декорации, долженствующей изображать пещеру в скале, перед каким-то предметом, долженствующим изображать кузнечное устройство, сидел наряженный в трико и в плаще из шкур, в парике, с накладной бородой, актер, с белыми, слабыми, нерабочими руками (по развязным движениям, главное - по животу и отсутствию мускулов видно актера), и бил молотом, каких никогда не бывает, по мечу, которых совсем не может быть, и бил так, как никогда не бьют молотками, и при этом, странно раскрывая рот, пел что-то, чего нельзя было понять. Музыка разных инструментов сопутствовала этим странным испускаемым им звукам. По либретто можно было узнать, что актер этот должен изображать могучего карлика, живущего в гроте и кующего меч для Зигфрида, которого он воспитал. Узнать, что это карлик, можно было по тому, что актер этот ходил, все время сгибая в коленях обтянутые трико ноги. Актер этот долго что-то, все так же странно открывая рот, не то пел, не то кричал. Музыка при этом перебирала что-то странное, какие-то начала чего-то, которые не продолжались и ничем не кончались. По либретто можно было узнать, что карлик рассказывал сам себе о кольце, которым овладел великан и которое он хочет приобресть через Зигфрида… После довольно долгого такого разговора или пенья с самим собой в оркестре вдруг раздаются другие звуки, тоже что-то начинающееся и не кончающееся, и является другой актер с рожком через плечо и с человеком, бегающим на четвереньках и наряженным в медведя, и травит этим медведем кузнеца-карлика, который бегает, не разгибая в коленях обтянутых трико ног. Этот другой актер должен изображать самого героя Зигфрида. Звуки, которые раздаются в оркестре при входе этого актера, должны изображать характер Зигфрида и называются лейтмотивом Зигфрида. И звуки эти повторяются всякий раз, когда появляется Зигфрид. Такое одно определенное сочетание звуков лейтмотива есть для каждого лица. Так что этот лейтмотив повторяется всякий раз, как появляется лицо, которое он изображает; даже при упоминании о каком-нибудь лице слышится мотив, соответствующий этому лицу. Мало того, каждый предмет имеет свой лейтмотив или аккорд. Есть мотив кольца, мотив шлема, мотив яблока, огня, копья, меча, воды и др., и как только упоминается кольцо, шлем, яблоко, - так и мотив или аккорд шлема, яблока. Актер с рожком так же неестественно, как и карлик, раскрывает рот и долго кричит нараспев какие-то слова, и так же нараспев что-то отвечает ему Миме. Так зовут карлика. Смысл этого разговора… можно узнать только по либретто.

…После этих разговоров на сцене раздаются новые звуки бога Вотана, и является странник. Странник этот есть бог Вотан. Тоже в парике, тоже в трико, этот бог Вотан, стоя в глупой позе с копьем, почему-то рассказывает всё то, что Миме не может не знать, но что нужно рассказать зрителям. Рассказывает же он все это не просто, а в виде загадок, которые он велит себе загадывать, для чего-то прозакладывая свою голову за то, что он отгадает. При этом, как только странник ударяет копьем о землю, из земли выходит огонь, и слышатся в оркестре звуки копья и звуки огня. Разговору сопутствует оркестр, в котором постоянно искусственно переплетаются мотивы лиц и предметов, о которых говорится. Кроме того, самым наивным способом - музыкой - выражаются чувства: страшное - это звуки в басу, легкомысленное - это быстрые переборы в дисканту и т. п.

…Вопрос, для которого я пришел в театр, был для меня решен несомненно… От автора, который может сочинять такие, режущие ножами эстетическое чувство, фальшивые сцены, как те, которые я увидал, ждать уже ничего нельзя; смело можно решить, что все, что напишет такой автор, будет дурно, потому что, очевидно, такой автор не знает, что такое истинное художественное произведение. Я хотел уходить, но друзья, с которыми я был, просили меня остаться, утверждая, что нельзя составить решение по одному этому акту, что лучше будет во втором - и я остался на второй акт.

Второй акт - ночь. Потом рассветает. Вообще вся пьеса переполнена рассветами, туманами, лунными светами, мраком, волшебными огнями, грозами и т. п. Сцена представляет лес, и в лесу пещера. У пещеры сидит третий актер в трико, представляющий другого карлика. Рассветает. Приходит опять с копьем бог Вотан, опять в виде странника. Опять его звуки и новые звуки, самые басовые, которые только можно произвести. Звуки эти означают то, что говорит дракон. Вотан будит дракона. Раздаются те же басовые звуки, все басистее и басистее. Сначала дракон говорит: я хочу спать, а потом вылезает из пещеры. Дракона представляют два человека, одетые в зеленую шкуру вроде чешуи, с одной стороны махающие хвостом, с другой открывающие приделанную, вроде крокодиловой, пасть, из которой вылетает огонь от электрической лампочки. Дракон, долженствующий быть страшным и, вероятно, могущий показаться таковым пятилетним детям, ревущим басом произносит какие-то слова. Все это так глупо, балаганно, что удивляешься, как могут люди старше семи лет серьезно присутствовать при этом; но тысячи квази-образованных людей сидят и внимательно слушают, и смотрят, и восхищаются.

…Музыки, то есть искусства, служащего способом передачи настроения, испытанного автором, нет и помина. Есть нечто в музыкальном смысле совершенно непонятное. В музыкальном смысле постоянно испытывается надежда, за которой тотчас же следует разочарование, как будто начинается музыкальная мысль, но тотчас же обрывается. Если есть что-либо похожее на начинающуюся музыку, то эти начала так кратки, так загромождены усложнениями гармонии, оркестровкой, эффектами контрастов, так неясны, так незаконченны, при этом так отвратительна фальшь, происходящая на сцене, что их трудно заметить, а уж не то чтобы быть зараженным ими. Главное же то, что умышленность автора с самого начала и до конца и в каждой ноте до того слышна и видна, что видишь и слышишь не Зигфрида и не птиц, а только одного ограниченного, самонадеянного, дурного тона и вкуса немца, у которого самые ложные понятия о поэзии и который самым грубым и первобытным образом хочет передать мне эти свои ложные представления о поэзии.

…Впечатление это усиливалось еще тем, что вокруг себя я видел трехтысячную толпу, которая не только покорно выслушивала всю эту ни с чем несообразную бессмыслицу, но и считала своею обязанностью восхищаться ею.

Кое-как досидел я еще следующую сцену с выходом чудовища, сопутствуемым его басовыми нотами, переплетающимися с мотивом Зигфрида, борьбу с чудовищем, все эти рычания, огни, махание мечом, но больше уже не мог выдержать и выбежал из театра с чувством отвращения, которое и теперь не могу забыть.

Ну, что ж, я хорошо понимаю себя, годами искавшего эту пряную, притягательную книгу. И хотя большинство помещенных в нем законченных сочинений потом вошло в двадцатидвухтомник, я предпочитаю пользоваться милым мне отдельным тридцатым томом из Полного собрания с обилием черновиков, «неотделанного и неоконченного», вариантов и комментариев.

 

А другим предметом моих поисков была книга под названием «Въ чемъ моя вҍра». Я мельком увидел ее в университетское время у одной студентки-филологини. И отдавал себе отчет в том, что найти или хотя бы прочитать ее в безбожной советской стране очень проблематично. Но… я ее обнаружил примерно в то же время, что и заветный 30-й том. И где? В своей домашней библиотеке.

В 1976 году при переезде из останкинской двухкомнатной квартиры в бутырскую трехкомнатную случилась невольная инвентаризация наших книг. В процессе расстановки их на самодельные дээспешные полки вдруг неожиданно и всплыла, на первый взгляд, неприметная книжка. Она была поменьше ростом, чем большинство собранных нами изданий, но главное - точно такая же, какую я увидел лет двадцать назад! Это был второй том собрания сочинений Толстого, выпущенного В.М. Саблиным в 1911 году, куда вошли: «В чем моя вера», «Исповедь» и «Религия и нравственность».

Только моей невнимательностью можно было объяснить, что я так долго не знал о наличии этой ценности, пришедшей в дом с самого начала с личным книжным собранием Галины. По той же причине лишь три года назад я обнаружил на оборотной стороне фронтисписа, сливающейся со второй страницей обложки, карандашную, но очень крупную, сделанную ее неповторимым, красивым почерком роспись: Руденко. Она свидетельствует, что книга стала собственностью еще юной девушки (а, может, и вовсе девочки), носившей первую в ее жизни фамилию. Я не сомневаюсь, что томик достался ей от четы Сытенко – дедушки и бабушки, завзятых книгочеев.

Я же тогда, испытав внезапную радость от чудесного явления этой библиографической (по тем временам) редкости, в тот же день «по-редакторски» быстро, дежурно «освоив»  книжку, поставил ее на нужное место, запомнив, что когда-то нужно погрузиться в нее с чувством, с толком, с расстановкой… Сколько же таких долгов оставлено по жизни!

Так и ждала меня эта книга до 2012 года, до широко известной истории с Pussy Riot, когда я, наконец-то, отдал себе отчет, какая в ней (в книге) ни с чем несравнимая ценность. Особенно для души неспокойной, ищущей опоры в чем-то несомненном, истинном. Такая она была у Льва Николаевича Толстого.

Я прожил на свете 55 лет и, за исключением 14 или 15 детских, 35 лет я прожил нигилистом в настоящем значении этого слова, то есть не социалистом и революционером, как обыкновенно понимают это слово, а нигилистом в смысле отсутствия всякой веры. Пять лет тому назад я поверил в учение Христа - и жизнь моя вдруг переменилась: мне перестало хотеться того, чего прежде хотелось, и стало хотеться того, что прежде не хотелось. То, что прежде казалось мне хорошо, показалось дурно, и то, что прежде казалось дурно, показалось хорошо. Со мной случилось то, что случается с человеком, который вышел за делом и вдруг дорогой решил, что дело это ему совсем не нужно, - и повернул домой. И все, что было справа, - стало слева, и все, что было слева, - стало справа: прежнее желание - быть как можно дальше от дома - переменилось на желание быть как можно ближе от него. Направление моей жизни - желания мои стали другие: и доброе и злое переменилось местами. Все это произошло оттого, что я понял учение Христа не так, как я понимал его прежде. Я не толковать хочу учение Христа, я хочу только рассказать, как я понял то, что есть самого простого, ясного, понятного и несомненного, обращенного ко всем людям в учении Христа, и как то, что я понял, перевернуло мою душу и дало мне спокойствие и счастие.

Вот и я вовсе не намерен что-то еще рассказывать об этой книге. В отличие от нашего времени она ныне общедоступна – в Интернете. Приведу лишь одну, важную для меня, фразу из нее: «Я не толковать хочу учение Христа, а только одного хотел бы: запретить толковать его». Ох, как я разделяю это его желание!

 

Если задуматься, на банальности тратится львиная часть нашей жизни. Какие-то пиковые, уникальные моменты в ней бывают раз или два (если вообще случаются). Нет, конечно, если в вашей судьбе одно несчастье погоняет другое, тут, понятное дело, большой простор для своеобычности. Нормальное же, а тем паче счастливое существование, как правило, состоит из череды не блещущих оригинальностью, элементарных эпизодов, ситуаций, состояний.

С удовольствием приведу пример, иллюстрирующий, пусть косвенно, мысль.

Я, считая «Анну Каренину» лучшим произведением Толстого, не раз говорил окружающим, что это «самый романный роман» в литературе. Многие при этом пожимали плечами, однако многие согласно кивали. Я сам до конца не мог понять этого своего определения, пока однажды не услышал в телепередаче «Белая студия» мнение прекрасного кинорежиссера Валерия Тодоровского.

- Знаете, почему эта книга гениальная? Потому что она вся абсолютно банальна. В смысле, она не пытается рассказать ничего оригинального, не пытается поставить людей в какие-то исключительные обстоятельства…

Я впоследствии мысленно прикладывал эту парадоксальную мерку ко многим любимым произведениям, и в большинстве случаев она к ним подходила.

Вот «Живой труп», драма того же Толстого. Чего там только нет: имитация самоубийства и само самоубийство, цыганский разгул и жизнь «на дне». Но это только сохраняемые требования жанра. А истинная пружина действа столь же гениально банальна, как и в «Анне Карениной».

«Семейная жизнь? Да. Моя жена идеальная женщина была. …Но что тебе сказать? Не было изюминки, - знаешь, в квасе изюминка?- не было игры в нашей жизни. А мне нужно было забываться. А без игры не забудешься. А потом я стал де­лать гадости. А ведь ты знаешь, мы любим людей за то добро, которое мы им сделали, и не любим за то зло, ко­торое мы им делали. А я ей наделал зла. <…> Она беременная, кормящая, а я пропаду и вернусь пьяный. Разумеется, за это самое все меньше и меньше любил ее».

Это исповедь Федора Протасова, главного действующего лица драмы. Но я-то решил вспомнить его здесь главным образом за откровения иного рода. «…Были у меня увлечения. И один раз я был влюблен, такая была дама - красивая, и был влюблен, скверно, по-собачьи, и она мне дала rendez-vous. И я пропустил его, потому что счел, что подло перед мужем. И до сих пор, удивительно, когда вспоминаю, то хочу радоваться и хвалить себя за то, что поступил честно, а... раскаиваюсь, как в грехе». Я за фигурой Феди Протасова в таких случаях непременно вижу придумавшего ее писателя. И, полагаю, он тоже испытал отраду своего героя, оставленную следом минувшего чувства: «…Всегда я на нее смотрел снизу вверх. Не погубил я ее просто потому, что любил. Истинно любил. И теперь это хорошее, хорошее воспоминание. <…> Всегда радуюсь, радуюсь, что ничем не осквернил это свое чувство... Могу падать еще, весь упасть, все с себя продам, весь во вшах буду, в коросте, а этот бриллиант, не брильянт, а луч солнца, да, - во мне, со мной».

 

Я совсем не рад обличительным черточкам в грандиозном портрете мужа Анны Аркадьевны, исполненным нашим великим правдоискателем. «Всю жизнь свою Алексей Александро­вич прожил и проработал в сферах служебных, имеющих дело с отражениями жизни. И каждый раз, когда он сталкивался с самою жизнью, он отстранялся от нее. Те­перь он испытывал чувство, подобное тому, какое испы­тал бы человек, спокойно прошедший над пропастью по мосту и вдруг увидавший, что этот мост разобран и что там пучина. Пучина эта была - сама жизнь, мост - та искусственная жизнь, которую прожил Алексей Александрович. Ему в первый раз пришли вопросы о возможности для его жены полюбить кого-нибудь, и он ужас­нулся пред этим».

Ах, как здесь чувствуется превосходство человека, доподлинно познавшего реальную действительность, перед казенной конторской крысой! Да только Лев Николаевич не хуже, чем мы, ведал, что неверность жен может подстерегать точно с такой же вероятностью и искушенного штурмана житейских морей, и что  богатство и разнообразие опыта вряд ли убережет  его от страданий.

Великий женолюб, Толстой, несмотря на свою известную моральную заданность, конечно, на стороне Анны. Но обратите внимание: свое личное нерасположение к Алексею Александровичу он выражает в основном в авторском тексте и внутренней речи Анны. В монологах, диалогах, размышлениях Каренин проявляется как умный, рассудительный, интересный – просто, в основном, хороший человек. Исключительно тонкий писатель, Толстой был не в состоянии пойти против жизни. И сколько бы он не нагнетал непривлекательных деталей к облику героя (например, о голосе – резкий, тонкий, пронзительный, детский, насмешливый, визгливый), один монолог у постели больной, на грани жизни и смерти Анны свидетельствует о его сущностной нравственности и благородстве. Нехорошо отказывать кому-то в наличии таких качеств на том основании, что душевно травмированный человек, бывает, в растерянности совершает необдуманные, а то и неприглядные действия.

 

Л.Н.Толстой свои приступы депрессии называл «арзамасской тос­кой», У.Черчилль – «черным псом», а Э.Хемингуэй – «черным ослом».

 

…А вот номер «Огонька», который вышел 21 декабря 1991 года. В неясный, колеблющийся, парадоксальный момент, когда Россия уже ратифицировала беловежские соглашения, но еще не завершилось президентство Горбачева.

В том номере, в самом начале, еще до подобающей к случаю публицистики, был мощный коллаж из фотографий Марка Штейнбока: теснящиеся на площадях соотечественники, на лицах разнообразие эмоций – чаще с ожиданием чего-то светлого, в руках – наскоро изготовленные плакаты: «Да здравствует союз: Россия, Украина, Белорусь и…», «Спасибо, Борис!»; «НАШИ»; «Организуем поддержку нашему Президенту! Требуйте ратификации нового соглашения, отставки Центра – выдвиженцев ЦК КПСС»; «Ельцин – Иуда»; «Марш голодных очередей» и т. д. А надо всем этим мы поставили цитату из Льва Николаевича Толстого, которую я выписал еще на первом курсе университета и помню всю жизнь. «Чтоб жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, на­чинать и бросать, и опять начи­нать и опять бросать, и вечно бо­роться и лишаться. А спокой­ствие — душевная подлость». Эта мысль нашего апостола самосовершенствования показалась мне очень подходящей  к моменту. И, как видно, редакционные коллеги со мной согласились.

Нас тогда единило дерзкое стремление рваться, путаться, биться, начинать и бросать, и опять начинать и опять бросать…

 

Как писал Оптинский старец преподобный Амвросий: «Если ты находишь, что в тебе нет любви, а желаешь иметь ее, то делай дела любви, хотя сначала без любви. Господь увидит твое желание и старание и вложит в сердце твое любовь». Я ничего не имею против этого совета, тем более что он совпадает с идеей Льва Толстого о самосовершенствовании, которой я, в отличие от «Войны и мира», был увлечен со школьных лет.


14 сентября 2018 г.
   


Сопряжение
 К нашим зарубежным читателям
 Общество

Отзвук
 Злоба дня

Это мы
 Портреты

Обстоятельства
 Горожане

Обыкновения
 Даты
 Нравы

Здравствуйте!
 Медицина

Галерея
 Имена

Досуги
 Разное

Напоказ
 Творчество

Улыбка
 Юмор

Почитать
 Литература

Гласность
 Россия

В начале
 Основы всего

Татьяна
 Женские вопросы

Спорное
 Гипотезы

Так и есть
 Истинно

Добро пожаловать
 Собратья

Без преград
 Наши в Америке
 Наши в Ираиле

Диссонанс
 Несогласие

Иные
 Не мы
     
Распродажа культурных файлов FILE-SALE.RU. Новинки: