№35
    
 
 

В ИЗДАТЕЛЬСТВЕ В.Секачев вышел третий том Избранного Галины Щербаковой. О первых двух «Обыватель» уже сообщал: см. по ссылке http://www.obivatel.com/artical/759.html. В завершающую издание книгу вошли повести «Год Алены», «Уткоместь, или Моление о Еве», «LOVEстория» и восемь рассказов. В этот раз мы перепечатываем из нее предисловие «…Как о смысле жизни».

Жизнь идет, и продвигается подготовка других сборников этого автора. Вот предполагаемые составы двух из них. «Актриса и милиционер», «Дядя Хлор и Корякин», «Подробности мелких чувств», «Пусть я умру, Господи»; «Трем девушкам кануть», «Скелет в шкафу». Предисловия к этим будущим книгам уже написаны. Вы их тоже можете прочитать здесь.

Книги трехтомника можно заказать в Лабиринте: https://www.labirint.ru/authors/14619/

 


Другие публикации этого раздела

 http://obivatel.com/artical/55.html

http://obivatel.com/artical/17.html

http://obivatel.com/artical/77.html

http://obivatel.com/artical/148.html

http://obivatel.com/artical/171.html

http://obivatel.com/artical/189.html

http://obivatel.com/artical/211.html

http://obivatel.com/artical/241.html

http://obivatel.com/artical/276.html

http://obivatel.com/artical/290.html

http://obivatel.com/artical/323.html

http://obivatel.com/artical/353.html

http://obivatel.com/artical/374.html

http://obivatel.com/artical/395.html

http://obivatel.com/artical/409.html

http://obivatel.com/artical/439.html

http://obivatel.com/artical/455.html

http://obivatel.com/artical/475.html

http://obivatel.com/artical/511.html

http://obivatel.com/artical/518.html

http://obivatel.com/artical/538.html

http://obivatel.com/artical/554.html

http://obivatel.com/artical/580.html

http://obivatel.com/artical/588.html

http://obivatel.com/artical/662.html

http://obivatel.com/artical/680.html

http://obivatel.com/artical/684.html

http://obivatel.com/artical/700.html

http://obivatel.com/artical/722.html

http://obivatel.com/artical/730.html

http://obivatel.com/artical/744.html

   










Яндекс цитирования







       

…КАК О СМЫСЛЕ ЖИЗНИ

«Приговоренная к любви» - так назвала Татьяна Морозова свою статью о творчестве Щербаковой («Литературная газета», 1999 г.). «Пожалуй, именно Галину Щербакову можно назвать самой женственной современной писательницей, - сказано в ней. - И дело не в том, что она пишет о женщинах - женщина как раз излюбленный объект наблюдений авторов любого пола, - а в том, что пишет о любви. Притом не о любви просто, а о Любви, как о смысле жизни».

Эти две сущности, женщина и любовь как первоосновы человеческого существования, представляли для Щербаковой как писателя неизменный интерес. Именно этим темам и посвящен третий том ее избранных сочинений.

«Что касается Щербаковой, внимание к ней усилилось особенно после того, как в 2002 году она завершила сотрудничество с толстыми журналами и ушла с головой свои книги, - писала литературный критик Алена Бондарева («Вопросы литературы», 2012 г.) - Главными щербаковскими героями, «объектами» исследования и сочувствия, в основном становились женщины.

Женщины, но какие?

Интеллигентка, тютя по жизни, неприспособленная мечтательница — один из редких вариантов (романы «Время ландшафтных дизайнов» 2002, «Романтики и реалисты», 1997), чаще же при всем своем уме основной персонаж — дама далеко не рафинированная. Она прочно стоит на земле, многое умеет и за все берется с охотой и без лишней брезгливости (надо — значит, надо): и толчок менее приспособленной к быту подруге на помойку помо­жет вынести («Косточка авокадо», 1995), и из непутевого мужика человека сделает («Армия любовников», 1997)...

Однако самые привлекательные, полнокровные щербаковские образы — женщины не интеллигентные. А простые, обычные русские бабы — примерно таких в кино в первый период своего творчества играла Л. Федосеева-Шукшина, кстати, некогда дружная с Щербаковой ( очерк «Фе Ли Ни» в книге «И вся остальная жизнь»). Уж чего только они на своих закорках не вынесли. И страну в войну кормили, и ее же в «послевойну» (слово, часто встречающееся в щерба­ковской прозе) с колен поднимали. И не удивительно, что им даже в голову не приходит «ставить свое счастье только в зависимость от мужчин». Дел у них и без розовых амуров полно: то по сердобольности детей-сиротинок тянут («Спартанки», 2006), то чужих израненных войной мужей выхаживают («Митина любовь», 1997) — и, что самое глав­ное, никакой награды за все эти действия не ждут.

<…>Собственно, образ сильной, а главное, красивой в этой своей почти архаической мощи женщины — и есть глав­ная заслуга прозы Щербаковой. Однако в ее персонажах нет той естественной, в пушкинском смысле, цельности. При всей своей внешней непобедимости женщины эти любовью надломлены (вернее, в большинстве случаев - ее отсутствием), а потому уязвимы. Это не Татьяна с ее смиренным «другому отдана», а рвущая и мечущая особа, не одного человечишку затоптавшая ради личного сча­стья. И пусть героини Щербаковой не утонченные кокот­ки, не читают Пруста за кофеем и жизнью интересуются больше в бытовом, чем в метафизическом, ключе, но именно на них все в нашей стране и зиждется».

«Задачей Щербаковой становится описание, запечатление всего реального, ощутимого, будь то область материи или чувств. Все остальное лишь намечается легкими штрихами. Поэтому особое внимание в романе обращено на составляющие женского мира: быт, одежда, внешность, дети, врачи и больницы. И особенно на физиологическую сторону жизни: обмороки, хождения «куда надо» и всякое другое… — все это рассказано очень даже «весомо, грубо, зримо». Но этот физиологизм, эта вызывающая телесность в художественной системе Щербаковой органичны».

(Лиза Новикова, журнал «Знамя», 1998 г.)

 

Я давно с большой симпатией наблюдаю за творчеством моей бывшей землячки, уральской писательницы Анны Матвеевой. О ней Дмитрий Быков когда-то сказал: «Если эта повесть («Перевал Дятлова») получит премию «Национальный бестселлер» - значит, в читательском и издательском мировоззрении что-то сдвинулось в нужную сторону. Если нет - автору не следует огорчаться. Он и так сделал лучшую вещь в русской литературе 2001 года». И тогда же Дмитрий заметил: «У Матвеевой есть замечательный пассаж о жизни, которая умнее любого художника». Так вот, Анна Матвеева, всегда с интересом следившая за работой Галины, очередную ее книгу приветила такими словами: «Есть книги, которые мы заставляем себя читать, а есть книги, которые заставляют нас себя читать. Мне нравятся и те, и другие, но справедливости ради отмечу, что вторые встречаются в природе значительно реже первых. Новые повести Щербаковой, автора советского бестселлера «Вам и не снилось», - как раз из этой породы. Открываешь книгу и пропадаешь на несколько часов, и только когда будет перелистнута последняя страница, книга неохотно отпустит от себя, но долго еще будет вспоминаться, мучить, прорастать… Безумная карусель современного мира, смерть, старость, любовь…» В таком вот порядке выстроились в читательском сознании впечатления от какого-то конкретного сборника. Но в творчестве Щербаковой в целом, конечно, доминирует любовь.

- Я ведь все-таки женщина, и у меня было достаточно своих потрясений, - говорила Галина в беседе с одной журналисткой. - Если женщина не проходит через любовь, я считаю, она не полноценная женщина. Потому что женщина по составу крови и остальных компонентов состоит из любви… Без нее женщина пуста как вымытая банка на заборе.

Другими словами, женщины, если они на самом деле женщины, обречены на любовь. «Приговоренные к любви».

Мне не раз приходилось слышать, как мои коллеги-газетчики – на встречах с читателями, книжных ярмарках и т. п. – брали интервью у Галины. Редко обходилось без разговора о любви. Почти всегда она делилась одним наблюдением, которое почему-то в итоге не входило, за исключением двух случаев, в опубликованные тексты. Вот оно – в одном из первых газетных высказываний: от любви «в сердце сразу растут два чувства – счастья и несчастья. И с детства начинаешь понимать, что они всегда рядом. Всегда!» И оно же – в одном из последних: «Любовь? Главное счастье в жизни. И одновременно главное горе в жизни… Любовь - самое сильное, самое созидательное, но и самое разрушающее чувство. В любви есть всё: она может тебя поднять на необычайную высоту и может так с этой высоты тебя пульнуть, что костей не соберешь».

Одно время я находил разъяснение этим ее словам просто: «Любовь может взять и исчезнуть. Она может осиротить тебя, когда из двух человек, повязанных этим чувством, на белом свете остается один». Но потом понял: это не просто просто – а примитивно. Такого же рода понимание интервьюеров подталкивали и саму Галину соглашаться с банальным толкованием собственной мысли: «…если ничего не складывается, или сам не можешь любить, или тебя не любят, или встречаешь не того»… Но в таких случаях причем тут трагическое: «два чувства – счастья и несчастья… они всегда рядом. Всегда!» (А не только в случаях житейских аварий). «…И одновременно главное горе в жизни… самое сильное, самое созидательное…» В своих проницательных прозрениях она говорила порой на языке Посланий, а ее чаще понимали на уровне орденоносца Долматовского: «Любовь никогда не бывает без грусти».

Известный литературный критик Андрей Немзер сделал тонкое наблюдение: Людмила Петрушевская, Марина Палей, Светлана Василенко, Марина Вишневецкая пишут о безлюбье; Галина Щербакова – о любви. «Да, - продолжал Немзер, - одного без другого не бывает. Да, персонажи «безлюбых» повествований и их создательницы любви алчут всеми силами и малейший проблеск ее из души ни за что не выпустят. Да, у Щербаковой как неумением любить, так и любовью мучаются, клянут ее, непрошенную, на чем свет стоит. И еще много таких разрушительных «да» можно с ходу выпалить. Но одно дело упиваться болью и стыдом, вычитывая в собственных муках единственное (и оттого – хиленькое) доказательство: любовь, кажется, маячила. Другое – надрываться от стыда и боли, зная, что они расплата за трусость, недогадливость, неумелость в любви, которая точно была».

Мне кажется, талантливый критик все же не очень точно выразился. Героини Щербаковой страдают из-за многого в любви – но именно потому, что она есть (а не была). Потому что «любовь никогда не перестает» (знаменитое послание апостола Павла). И это Галина как писатель точно знала. А что «перестает» - то не любовь и лечится, как герпес. Идет ли речь о всеобщей, универсальной любви или о ее частном случае – между счастливо нашедшими друг друга душами, ее энергия однополярна и простирается не от предмета любви, а от любящего. Счастливость же в том и заключается, когда одухотворенное существо само в качестве любящего порождает свой мир любви, в котором есть ты.

А если нет? Об этом и говорит Галя: «…счастье и несчастье… они всегда рядом. Всегда!» Несчастье – когда тебе виделось, что тот, другой, мир существует и ты в нем, - а это оказалось ошибкой, почти всегда невольной. А счастье? – Вот оно: твою, исходящую от тебя любовь никому (!) не отнять – она-то точно при тебе, тобою же порожденная! Не эта ли открывшаяся писателю тайна любви примагничивает сердца читательниц (но не только их!) к сочинениям на извечную тему?

Разные варианты любви описывает Галина Щербакова в своих сочинениях. Но вряд ли бы эти варианты были столь правдивые и многие годы привлекающие внимание читателей, если бы они обходили деликатные, часто затруднительные вопросы природных желаний и требований женского естества.

…Вот девочка, в которой вдруг проклюнулось женское. «И тут ее пронзила боль воспоминания о том, что было с ней не когда-то – сегодня… Ведь у нее тоже было… Было это обмирание и тяжесть в низу живота… Сейчас Алке казалось, что… она устояла в этом оглушительном поединке, в котором действуют какие-то новые, неведомые ей силы. Они одновременно прекрасны и уродливы, слепы и зрячи, они одновременно слепоглухонемые, но из них вся сила, и страсть, и ум, и жизнь… Что же это за жуть, которая оказывается сильнее тебя?

«Никогда, никогда, никогда!» - клялась Алка, не подозревая неимоверное количество этих «никогда», намертво застывших в галактике, как застывает все, лишенное движения и смысла, а значит, и права жизни. Но она этого не знала. Сжав колени, сцепив кулачки, закусив губу, девочка клялась победить любовь, если она только посмеет победить ее». («Женщины в игре без правил»).

А вот зрелая, пятидесятичетырехлетняя дама, опять-таки из «Женщин в игре без правил». «Переход в грех был радостным и естественным, хотя на его пороге Мария Петровна поклялась, что если что случится – это так, эпизод, что душевных сил она тратить не будет, откуда они у нее лишние? Конфуз же был в том, что пожилая дама была абсолютно неопытной в любви женщиной, она не знала своего тела, не знала секретов наслаждения».

«Не хочу! – почти закричала Мария Петровна. – Не хочу ревновать, бояться, озираться. Не хочу! Такую цену я платить не буду». – «Будешь», - ответил некто. И она побежала, как бы убегая от этого «некто», но он бежал рядом и, дыша ее сбитым дыханием, повторял: «Будешь! Будешь! Будешь!»

И еще одна героиня из «Женщин в игре без правил». «…Елене снился Павел Веснин. Как он истаивал, наполняя ее клетки своей жизнью, как живой водой. Ей было так много, этой его жизни в ней, что она по закону справедливости отдавала ему свою, и так они перетекали друг в друга, нормальное, казалось бы, телесное дело, но и не телесное тоже, ибо в самое время счастья ее душа немножечко плакала водою слез, хотя при чем тут они, если сплошная радость и легкость, но почему-то и горе тоже?»

Впрочем, за долгие годы и у Галины Щербаковой появились сочинения о «безлюбье» (вспомним словечко Андрея Немзера). И даже целый роман, посвященный этому феномену – «В поисках окончательного мужчины» (другое название – «Армия любовников»). В отличие от создательниц «безлюбых» повествований, о которых писал критик, ее автор не очень верит в «проблески» души главной героини, собирательницы коллекции мужчин, и холодно наблюдает за ее охотничьими ухищрениями. Холодно, но не враждебно. Без малейшей моральной оценочности. Автор тут подобен одному своему персонажу, который «всегда воздерживался от осуждения; помнил и жалел женскую природу, ту, которая была у Анны Карениной, мадам Бовари, Катерины из «Грозы», с женщинами – даже очень хорошими – случается всякое». И я думаю, Галина Щербакова – как писатель – была согласна с убеждением коллеги Леонида Жуховицкого: если сталкиваются мораль и женщина, то пусть подвинется мораль. Потому что ей не больно.

…К тому же и героиня романа «В поисках окончательного мужчины» проговаривается своей наперснице: «Знаешь… каждый раз… или почти каждый… мне хочется, думать, что это навсегда…»

Значит, тоже приговоренная? Не к любви, так к ее видѐнию…

Александр Щербаков

 

«ОНА БЫЛА АКТРИСОЮ…»[1]

Литературный театр Галины Щербаковой

                                    Весь мир театр, и люди в нем актеры.

                                                                               Вильям Шекспир                                             

Прочтя многое из того, что написала Галина Щербакова (а это больше сотни рассказов, повестей, романов), я вдруг понял, что все это не что иное, как самый настоящий театр в литературе.  В этом своем «театре» Щербакова и драматург, и режиссер, и, естественно, главная актриса.

До сих пор я был уверен, как, впрочем, и весь мир, что театр – это прежде всего Шекспир. Но если гений Шекспира не ведал, что творит, то Галина Щербакова отдавала себе отчет: в своем «театре» она запечатлела судьбу своей страны, рассказывая с любовью о людях, на которых та еще держится, и с ненавистью - о тех, кто губит Россию. И эти образы живут среди нас, давая надежду, что не все еще потеряно.

Я пишу об этом, потому что сам прошел через театр, и ушел оттуда, когда понял его бессилие перед номенклатурой и невежеством режиссеров, посланных в театр не Господом нашим, а чиновниками. Я учился на третьем курсе Щукинки, когда начал искать пристанище, где поставлю свой диплом.  И вот я в Бауманском саду, на летней театральной бирже, куда в те годы съезжались со всей страны служители театров в поисках состоявшихся и будущих профессионалов. Беседую с главрежем из Астрахани. Рассказываю ему, что создал на одном из факультетов МГУ (где некогда и сам учился) свой студенческий театр.

- И что вы там поставили? – интересуется он.

- «Корабли в Лиссе» - по рассказам Александра Грина, «Я ем ботинок» - по рассказу французского писателя Ромена Гари.

- Что-то не слышал о таком странном французе, - с иронией замечает он. – Ну, а нам что вы хотите предложить?

- «451 градус по Фаренгейту» Рэя Брэдбери.

Астраханский главреж пучит на меня глаза и вдруг гневно кричит:

- Кажется, вы сошли с ума!

Разговор окончен.

И, окончив училище, я без особого сожаления вернулся к своей журналистике, из которой позже вышел писателем.

А вот Щербакова создала в своих книгах театр, из которого никуда не надо уходить. Ее муж и мой друг, журналист Александр Щербаков, узнав, что я решил написать о «литературном театре» его жены, вдруг вспомнил:

- Бог ты мой! Как я мог забыть, что одним из самых первых вожделений юной Галины было желание стать артисткой! А стала поначалу учительницей, и зачастую школьный класс в ее воображении – она сама об этом рассказывала - превращался в подобие театрального зала, в котором она представляла литературные образы… Да и в обычной жизни всегда преображалась, рассказывая (и изображая!), даже о самых заурядных случаях повседневности.

 

Принимаясь за чтение повестей «Актриса и милиционер» и «Подробности мелких чувств», я подумал: актриса – это, наверное, автор. А милиционер? При чем тут милиция? Что же, и тут Галина ввяжет героиню в какую-то уголовщину?.. Впрочем, со Щербаковой все может быть. Она редко обходилась без «детективщины». Писала «серьезную» прозу, закручивая ее не хуже Агаты Кристи.

…Ну, я же говорил… Еще не дошло до истории актрисы, а с ее балкона, что на шестом этаже, уже упал и разбился насмерть никому не известный человек…

А теперь слово актрисе. Пусть немного расскажет о себе. Может, что-нибудь да прояснится.

«… Она не была актрисой милостью божьей. Милость божья, - думала она, - это дар. А мне просто отмерено…

В тот день она ехала после пробы в шальной антрепризе, где у нее была третья по значимости роль. К пятидесяти она чуть ближе, чем к сорока, и умри она хоть завтра, ни у кого от горя не оборвется сердце. Даже ее редкое имя Нора Лаубе забудется вмиг по причине нерусскости его природы.  Фамилия ей досталась от мужа, с которым она прожила два молодых года, пока он не свалил в Америку. А Норой мама окрестила в честь ибсеновской Норы.

Судьба приходит к человеку по-разному. К Норе она пришла чисто театральным именем, чужой фамилией и притягательной силой пусть плохого, но все же театра. Для многих она везунчик – всегда при ролях, всегда нужна. «У Лаубе все схвачено», - вот как про нее говорят. И ее ум не спорит, нельзя оспаривать глупца – так завещал Пушкин. Из мудростей мудрость. Нора много чего знает…»

И на этом вернемся к упавшему с ее балкона человеку. Норе так хотелось домой, к джину с тоником. Но у подъезда толпился народ. А на земле лицом вниз лежал человек, сжимая в руках махровое полотенце, точь-в-точь такое, какое сохло у Норы на балконе. Ее охватила паника и она рванула к своей двери, уверенная, что тот, лежащий на земле, вломился в ее квартиру. Но дверь была цела, а полотенца на балконе не было.

Нора свесилась вниз, чтобы взглянуть на упавшего сверху. И тут (о, ужас!) увидела, что ограда ее балкона сбита, бельевая веревка сорвана, висевший на ней лифчик зацепился за штырь ограды.

«Сейчас придет милиция, будут меня допрашивать, значит, не надо пить джин», - решила она.

И стала ждать. Но никто не пришел.

Только соседка Люся, которая первой поставила в доме металлическую дверь, после чего стала бояться еще пуще, подумала: «Хорошо бы с этой артисткой что-нибудь случилось. Уж эти артисты! Какой от них прок людям? Не сеют, не пашут…

- Перво-наперво почини на балконе перила, - посоветовал ей в театре друг Еремин. - А потом сразу забудь. В милицию не ходи, это последнее место на земле, куда надлежит идти человеку. Даже при несчастье, при горе… Милиция, ФСБ, ОМОН, армия, прокуратура, суд – беги их! Они враги.

И все же она позвонила в милицию, вызвала участкового, умолчав, по какому поводу. Пришел милиционер. Такой юный, что все звали его Витей, а порой даже Витьком. Он с Ярославщины, работал в деревне трактористом, а когда все рухнуло в «перестройку», рванул в Москву и попросился в милицию. Взяли. Дали место в общаге, в хорошей теплой комнате…

И вот со встречи Норы с Витьком начинается форменная фантасмагория.

 «Есть люди отрицательного ума, - объяснял ментам капитан-психолог. - Они желают жить на земном шаре в одиночестве. Только они – и земной шар. А есть просто заблужденцы. Вот тут нужна чуткость сердца».

На сей раз оба – и Нора, и Витек – оказались «заблужденцами». И читая с некоторой долей недоумения повесть, которая любого ввела бы в заблуждение, забегая вперед, отмечу, с каким мастерством автор выпутывает всех нас из созданного ею клубка вроде бы необъяснимых событий. И надо сказать, проявила, как и учили своих Витьков капитаны-психологи, всю свою чуткость сердца.

И чем больше людей падало с балкона Норы, тем яснее становился образ артистки, доживавшей свой нелегкий век в театре, но при этом не потерявшей ни своей человечности, ни достоинства.

И кто бы мог предположить, что именно недотепа Витек, как настоящий профессионал, поможет Норе выбраться из самых диковинных положений.

Ах, Галя! Ах, Щербакова! Это же надо, написать такую повесть, где она играет сразу за двоих! И я уверю вас, вот такого детектива до нее никто не писал. Заглянем еще раз в ее театр.

 «…Молодой, подающий надежды режиссер все-таки сбил случайную команду для постановки Ионеско. Такое теперь сплошь и рядом. Но деньги и успех – без гарантии.

Уж Нора-то давно знает: великий абсурдист хорош для очень благополучной жизни. Именно она, хорошо наманикюренная жизнь, жаждет выйти из себя, полетать над бездной, обратиться в носорога, но… только с полной гарантией ее возвращения в свой мир, такой устойчивый и теплый.

Ну, а если ты постоянно живешь в абсурде? Как сыграть абсурд, будучи его частью? И Нора будет репетировать, воображая, будто вернется в мир нормальный. Норма - это жизнь, разумная и пристойная.

Нет, абсурд ей не сыграть. Дурная репетиция. Дурак-режиссер.

- Нора!  - кричит. -  Вы спите? Вы это говорите не мне. И не так!

- Я говорю их себе? – спрашивает Нора.

- Господи! Конечно, нет! Эти слова – ключ ко всему.

Еремин жмет ей под столом ногу.

«Друг мой, Еремин! Ты думаешь, я что-то из себя корчу? Да мне просто скучно и хочется подвзорвать все к чертовой матери».

- Нора! Это не Островский! Что за завывание? У тебя Ионеско, а не плач Ярославны, черт тебя дери!»

Это театр Щербаковой. Она каким-то шестым чувством понимает, что таковы почти все театры России, даже тот, «номер один», куда она отнесет свою пьесу и убедится, что там тоже сплошной абсурд. Впрочем, об этом – позднее.

 

Была ли у нашего автора идея – сыграть мужчину? Безусловно! В ее книгах немало образов мужчин, но почти все они, во-первых, «не ее» роли, а во-вторых, исключительно второго, третьего и даже четвертого плана. До нее ни одна актриса не посягала на мужскую роль. Ну, если не считать гениальной Сары Бернар, для которой это было капризом.

Придумать такую личность, полагаю, было невозможно, а вот найти… Она давно чувствовала ее и, странно, предчувствовала в иных движениях души самого близкого ей человека, мужа. Однако какие-нибудь интеллигенты по воспитанию, включая высшие образования, тут абсолютно исключались. Неинтересно! Интеллигентность самого простого и скромного человека, не имевшего никаких претензий к жизни и людям, – вот что она искала. И нашла. В один прекрасный день в ряду возникавших в писательском воображении образов явился в полном своем обличье дядя Хлор, а затем, позже, – и примкнувший к нему Корякин. И вот вам двое мужчин, коих прочувствовала, а значит, и сыграла Галина. Рассказ «Дядя Хлор и Корякин».

Причиной их появления на белом свете оказалась маленькая девочка, ставшая в один ужасный день абсолютной сиротой.

В нашем странном обществе, воспитанном на десятилетиях ожидания «светлого завтра», все труднее найти людей великодушных. «Это мы, великий, но отнюдь не великодушный, не щедрый, завистливый народ. И потерявший жалость к обреченным, осиротевшим. Даже среди писателей нет таких, что подобно Гоголю и Достоевскому так же истово жалели бы маленьких и забитых людей, которых нынче в России – тьма». И в своем рассказе Щербакова отводит душу, «купаясь» в великодушии и благородстве двоих людей, которые и не подозревают об этих своих свойствах. «…Кто бы сказал Фролову (дяде Хлору), что такое с ним случится, не поверил бы. До сорока трех лет жил как перст, и хорошо жил, между прочим. Работал фотокором в районной газетке, зарплата грошовая, но таки приобрел квартирку, к ней диван, письменный стол, полки на кухню… Что еще человеку надо? У военных, по случаю разжился полушубком – считай дубленка. Есть и костюм, и обувь «на выход». Вот что значит – человек непьющий. А вот жену так и не нашел. Хотя женщин видел всяких и во всяком. И когда смотрел на них через объектив, все про них понимал. И в конце концов дал всему женскому полу отрицательную оценку…»

И вдруг… Случилось! «Она» работала рядом, в конторе по борьбе с древесными жучками. Одна единственная женщина, у которой «не заскорузла совесть». Фролов вел свое тихое свое дознание. Узнал, что живет одна с дочкой-малышкой.

Тут я немного отвлекусь. Откуда и как приходит любовь? Этой темы мы с Галей не раз касались в дружески-творческих беседах.  Потому что на этот огонек или пожар сходились многие ее герои. В рассказе «Дядя Хлор и Корякин» любви как таковой не случилось. Но уважение к женщине за ее совестливость и проникшая жалость к ее бедности и одиночеству – вот что решило в конце концов то, что вскоре эта женщина уже спала на диване рядом с Фроловым. Рядом! Ибо о настоящей их близости у автора не нашлось ни слова. Но подождите немного, и вы увидите, как все полетит к чертям, и почти сонная жизнь обратится в бурю смятений.

Валентина, начав другую жизнь, в порыве новых чувств выскоблила и проветрила дом, затем решила его протопить, чтобы дочь Олечка из больницы (лежала с воспалением легких) попала, наконец, в чистоту и тепло. Протопила. Легла спать. И… угорела! В выскобленном чистом доме, в котором даже после сквозняков пахло чуть сладковато, состоялись поминки. И там выступил чей-то дедушка и торжественно напомнил, что у ребенка где-то там живет отец. Девочка носит его фамилию, и на нее даже приходили алименты. «Корякин! Корякин!.. Отбить ему телеграмму. И пусть забирает свою дочь». Фролов сидел, как замороженный. И тут его озарило. Он понял, чего боялись эти люди: ведь кому-то из них придется забрать Олечку. «Ах, вы собаки!» - подумал.

Смолчал Фролов. Привез Олечку к себе, живи пока. И стал писать Корякину. Не потому что хотел ему сбыть ребенка, просто считал себя «не в праве», и надо найти отца. В письме попросил разрешения удочерить его дочку: «Оля ко мне привыкает, а с вами ей начинать сначала».

Читая рассказ, я ожидал, что, «сыграв» Хлора, Щербакова выведет Корякина довольно тусклой фигурой, то есть персонажем даже не второго плана. А оказалось…

«… Письмо пришло от какого-то Фролова. «Интересно, что за мужик мне пишет? Но прочел и ошалел».

И тут Щербакова переходит на свой «родной» язык, всегда удивлявший читателей.

«…Корякин олицетворял собой личность, имевшую отношения только с государством. Так сказать, на паях со всем русским народом. А может, это государство владело Корякиным. Так или иначе, это был брак по взаимности и расчету. И все в его жизни было ясно, как день. И вдруг выясняется: его собственную дочь по фамилии Корякина хочет перехватить какой-то хмырь, который, якобы, не употребляет и имеет свою жилплощадь. А что он, Корякин, безрукий, безногий, чтобы дитями разбрасываться? Личного ребенка, на которого он израсходовал уже более трех тысяч рублей, отдать чужому дяде? Ты, Фролов, возьми и роди сам, коли такой умный! Горло просто гневом перехватило. Полез в чемодан искать фотографии девочки. Не нашел… И так расстроился, будто совсем потерял ребенка. Едва дожив до утра, подал заявление об уходе, кричал, что не может ни дня: «У меня дитя отнимают, дитя!» Потом базарил в аэропорту: «У меня дитя отнимают!»

А в это время Олечка сидела на купленной для нее тахте и упоенно переводила с Фроловым картинки на ватман. Приколотили этот красочный ватман к стене. Затем ели из одной тарелки пшенную кашу с молоком. А когда девочка уснула, Фролов с тревогой подумал: что ему ответит Корякин?

И тут в квартиру сильно и резко позвонили. Олечка вскрикнула. Фролов рванул к двери. Он этого звонаря прибьет.

«…К напряжению, которое возникло на пороге, вполне можно было подключить электрическую сеть.

- Я Корякин, - сказал Корякин.

- Входи, - ответил Фролов.

- Кто там, дядя Хлор? – крикнула Оля.

- Спи! – приказал Фролов. – Это ко мне по делу.

Они уши в кухню и сели на табуретки.

- Она? – спросил Корякин.

- Она, - ответил Фролов.

- Разбудил, - огорчился Корякин, - терпения не было.

- Я жду, какой твой ответ будет, - бросился в атаку Фролов. – Ты же ее ни разу не видел.

- Не означает, - отрезал Корякин. – Мое дитя.

А дитя уже стояло в дверях, в длинной рубашке, в больших Фроловских тапочках».

Как только Фролов увидел Корякина, сразу понял – этот не отступится. «Эх, горе мое, горе», - думал он. Вот явилась к нему девочка и вся жизнь обрела смысл. А завтра… увезет ее отец». Рано утром ушел на работу, а когда вернулся, чуть не спятил. Полы в квартире сверкали такой чистотой: выскоблил Корякин полы, они аж засверкали. И краны починил. У Фролова они вечно капали – Корякин это ликвидировал. Все белье, какое было, постирано. Тут уж Корякину Оля помогала. Кроме того, Корякин сходил в магазин и принес кусок мяса. Варили с Олей борщ, крутили мясо на котлеты. И было им хорошо друг с другом.

Щербакова, придумавшая этот, казалось бы, немыслимый исход удивительного рассказа, судя по всему, сама во все это поверила. А поверив, резюмировала: «От добра добра ищут только идиоты и жадные». Корякин нашел работу на заводике рядом с редакцией. Продали соседу тахту и купили два кресла-кровати. Оля спала на диванчике, а мужики на креслах.

«…- Они тебе кто? – спросили Олю, когда пришла в первый класс.

В синих костюмах, в белоснежных рубашках стояли в родительских рядах Фролов и Корякин.

…- Кто, кто! Дядя Хлор и Корякин, неужели не ясно? – дернула плечами девочка.

Росла Оля умненькой, решительной и смелой. Говорят, одинокие отцы – лучшие воспитатели. А если их к тому же два?..»

В этом своем, считаю, одном из лучших ее рассказов Галина Щербакова, сама того не думая, осуществила фантастически-педагогический эксперимент. И с блеском «сыграла» обе роли. Они обе оказались главными. В фильме «Двое и одна», пожалуй, тоже лучшем из снятых по произведениям Галины (режиссер Э. Гаврилов, Студия им. Горького, 2006), все встало на свои места. Героев сыграли мужчины. Фролова - мой друг (ныне, к сожалению, покойный) замечательный Георгий Бурков, Корякина – тоже рано ушедший из жизни Юрий Астафьев.

 

А вот мы уже в «Подробностях мелких чувств».

Интересно, догадывалась ли Щербакова, что практически во всех ее повестях, романах и даже рассказах таятся полноценные сценические действа? Опубликовав свою повесть «Вам и не снилось», пролежавшую в журнале «Юность» три года (!) и ставшую абсолютным бестселлером, приходило ли ей в голову, что это будет еще и кино? И только когда на ее сочинения кинулись и другие кинорежиссеры, она решила попробовать себя в театре, который с юности был для нее дороже и ближе кино.

В своей «театральной» повести, «Подробностях мелких чувств», она прямо, ни в чем не сомневаясь, пошла по линии «Театрального романа» Михаила Булгакова, который хоть и прославился в «театре номер один», но куда больше натерпелся. И, думаю, даже больше, чем с романом «Мастер и Маргарита».

В жизни реальной, написав пьесу (вообще-то их в ее сборнике пьес и сценариев четыре штуки), в «Подробностях мелких чувств» Галина решила «сыграть» главную роль – драматурга. И, быть может, отчасти от того, что слово драматург мужского рода, «нарядилась мужчиной», дав ему простую русскую фамилию - Коршунов.

Однако и дальше ушла от своего истинного образа, ибо этот ее герой, Коршунов, никогда не писал прозу, а работал в газетке, печатаясь в ней по мелочи. И оттого был беден, пусть даже не как церковная мышь, но так, что жена от безденежья не раз выгоняла из дома. Не подозревая, что главное богатство Коршунова в его фибровом сундучке, где драматург держал уже до двадцати написанных пьес, которые, если бы театры захотели их употребить, сделали бы незадачливого, но прирожденного драматурга миллионером. Коршунов время от времени предлагал свои пьесы тому или иному театру, но…

А одна из этих пьес лежала даже в театре «номер один», но и оттуда не было ни одной весточки.

И вдруг – метаморфоза. «Номер один» неожиданно клюнул, да так, что оборвал все телефоны, по которым искал Коршунова. И вконец отчаявшийся, а потому изумленный таким вниманием, с бьющимся от волнения сердцем Коршунов явился в театр.

А дальше идут подробные описания сцен, случившихся в жизни самой Галины как автора пьесы, отданные для пересказа герою повести.

…В кабинете, полстены которого занимал не похожий на себя Чехов, сидел главный с закрытыми веками. И какой-то человек ломко стоял перед ним, крутя в руках не то указку, не то палочку от барабана. «Для поднятия век Главному», - невольно подумал Коршунов. А Нолик, подскочив к столу Главного, прямо-таки пропел: «К нам приехал, к нам приехал Николай Александрыч дорогой».

- Подождем? – спросил Главный. – И сам решил: – Подождем. Без нее нельзя.

Наконец разверзлись двери, и вошла Она, любимица народа. Коршунов даже вскочил, ибо тоже любил эту артистку уже лет эдак триста в одной своей пьесе, где сам он ассоциировал себя с холопом, а она была боярской дочерью. Пьеса, он потом понял, в общем-то, бездарная, хотя лет пять носился с ней по театрам, и теперь даже ее забыл. А вот сейчас она вновь ожила в нем, поскольку там была Она…

Но выяснилось, что Ольга Сергеевна влюбилась в другую его пьесу, и, можно сказать, с ума сошла. И есть у нее гениальная задумка, как ее поставить. И сделать так, чтоб всем напоморде!..

Замечу, что предыдущую свою актрису, Нору Лаубе, Щербакова «играла» с любовью: «Душа ее была щедра…» Она даже подарила ей «экранные ноги», как бы для того, чтобы подчеркнуть то прекрасное, что она ощущала в ней. В отличие от этой, любимицы народа, пусть и явной красавицы.

«… Она была не просто рыжей – она была огненной. Пламя волос так освещало лицо, что просвечивались веточки сосудов на крыльях ее слегка курносого носа. Попавшие в пламя волос брови, как и полагалось им, были слегка обгоревшими, и Коршунов умилительно отметил следы карандаша, продолжающего след сожженной брови. Азиатской выделки скулы подпирали купол головы и формировали некоторую квадратность щек. И была огромная сила подбородка, который мог бы кому–то показаться грубым, не имей он выше блистательного рта с губами эротически-иронического изгиба. И глаза! То были глаза, прошедшие огонь, и не сгоревшие в нем. И они вдохновенно мерцали, уверенные в своей непобедимости. И победив одно, другое уже в расчет не брали. Не в расчете был даже Главный и Нолик. Ну, а Коршунов - так это просто смех. Зачем его побеждать? Его надо брать голыми руками и делать с ним все, что хочется… А Ольга Сергеевна хотела малю-ю-ю-сенькой переделки пьесы, которая, будучи гениальной, «я словами не бросаюсь, … Ваш портрет будет висеть здесь...» И она ткнула пальчиком в просте­нок, где грифельно чернел подхалимский шарж на Главного…».

Так вот, насчет «малю-ю-ю-сенькой переделки пьесы». В жизни драматурга Щербаковой она продолжалась много месяцев. После каждой встречи с Народной Артисткой автор возвращался очень озадаченным.  Всякий раз требовались изменения только в одну сторону: главная роль в пьесе с каждым ее обсуждением должна была становиться еще главнее, главнее, главнее. В нее, главную роль, переносились самые живые, «человеческие» черты прочих персонажей, их удачные реплики и т. д. И в какой-то момент автор сказала Народной Артистке, что дальше так дело не пойдет. На что ей Народная спокойно ответствовала: А вы знаете, что после этого вас никто, никто никогда не поставит?

Вот на этом и была поставлена точка в профессии Щербаковой как драматурга. Ее поставила сама Галина. «Подумать только, - вздымала она руки перед самыми близкими, - я за это время могла бы написать столько…»

Уверен, Щербакова описала Актрису именно такой, какой она и в самом деле была. То есть неотразимой и, в полном смысле, непобедимой. Написав впоследствии «Подробности мелких чувств», она пустила вместо себя к зловещей актрисе своего двойника в мужском обличье и, может быть, до последней строчки не представляла, чем все кончится.

Как, впрочем, и все мы – читатели.

Победил и на этот раз детективный дух автора. И, нужно сказать, такого конца истории никто не ждал.

Нет смысла упоминать здесь перипетии истории, которую читателю предстоит узнать из повести. Одно скажу: ох, крута была Щербакова и жутко неуступчива. К тому же женщина. А Ольга Сергеевна привыкла покорять мужчин, которые сдавались сразу, на одном дыхании.

Как повел себя драматург-мужчина с ее, щербаковским, нутром, однако влюбленный до такой степени, что поначалу теряет голову? Очень интересно наблюдать, вернется ли на свое место эта голова, вернется ли к драматургу рассудок?

Читая повесть, я никак не ожидал того, о чем уже предупреждал читателя. И когда неожиданный пассаж вдруг случился, просто впился в книгу. Ай да Галина! Что ей в голову ударит, то и напишет. Происшедшее дальше заинтересовало бы любого читателя, даже не ведавшего театра. А театр, оказывается, жутко интересная штука. Но то, что мы «увидели», было еще интересней.

Не будем описывать, по сути, неописуемое. Уверяю вас, такое могла, зная эту Актрису, только Галина Щербакова. И, измученная ею когда-то, била ее страшно и, наверное, больно. Если бы Щербакова, которую я хорошо знал, была бы сейчас жива, я не удержался и спросил бы: неужто могло быть то, что она нам показала?!

…И будет еще один звонок, самый поворотный. Из Америки.

- Коршунов, ты? …Слушай сюда! Тебя тут ставят! Коля! Чванься! Продавайся дорого, а наших пошли в жопу. Понял?..

Как знать, может, в этом прорвалось тайное мечтание драматурга Щербаковой. Но ведь уже тоже не спросишь…

Леонид ЛЕРНЕР


[1]Начальные слова популярной в 90-е годы песни (исполнитель Валерий Меладзе): «Она была актрисою и даже за кулисами играла роль, а зрителем был я».

 

«Я СТОЛЬКО ПРОЧИТАЛА ДЕТЕКТИВОВ…»

 

Галина Щербакова была не столько писателем, сколько читателем. Писательство было ее главным увлечением, а чтение – страстью. Мне казалось - до конца прошлого века, - что она прочла все, что выходило на русском языке из художественной литературы.

Она неоднократно говорила о своих главных литературных впечатлениях: Диккенс (особенно «Домби и сын») - из детства, Голсуорси («Сага о Форсайтах») – в юности, весь Чехов – всю жизнь. А сейчас я скажу то, что она не говорила ни в одном из своих интервью. Как есть дети, которые чуть ли не до школьных лет не хотят обходиться без соски, так она почти до последних дней не могла жить без детективов.

Не любых – западных, чаще всего английских, и, так получалось, в основном написанных женщинами.

Конечно, если в ее руки попадался свежий перевод Фланнери О'Коннор, одной из самых любимых писательниц, то детектив откладывался в сторону, но недалеко, и всегда у изголовья Галины лежали в заманчивой для нее очереди Мери Стюарт, Патрисия Вентворт, Джозефин Тэй, Рут Ренделл… Всех не перечислить. Но в последние годы всех оттеснили толстенные тома Элизабет Джордж. Галина искренне восхищалась ее писательским мастерством. Она очень удивила меня, когда с упорством продолжала дочитывать затянутый и, на ее взгляд, не самый интересный детектив этого автора. На вопрос «Зачем» ответила: «Ну, это же Элизабет Джордж!» Мне кажется, что ее притяжение к издательству «Эксмо» отчасти проистекало из того, что там печатаются эти толстые книги.

Помню, в конце девяностых годов к нам в дачную халупу зашел сосед Валя Кузнецов, работавший в журнале «Журналист». В необязательном воскресном разговоре о том, о сем он как-то дежурно сказал:

- Галка, а слабо тебе написать для нас детектив, но только чтобы герой был обязательно журналист?

У Галины Николаевны засветились озорным блеском глаза:

- Я столько прочитала разных детективов, что, пожалуй, не слабо.

Валя ушел от нас счастливым своей редакторской удачей. А Галя, отложив рукопись, над которой работала, за месяц сочинила «трилогию» - чтобы напечатать в трех номерах журнала, но чтобы каждая публикация имела свой естественный конец.

Это единственная книга Галины Щербаковой, про которую можно сказать – чистый детектив. Однако по ее повестям разбросано столько детективных моментов, сюжетных линий, персонажей, могущих иметь отношение к криминальной части рассказываемой истории, что относить эти истории к детективному жанру (в России, кстати, весьма размытому) или не относить – дело наше, читательское. Когда возник замысел сборника (уже без участия автора) под не слишком оригинальным названием «Чисто русское убийство», выяснилось, что в него не помещаются все повести и рассказы Г. Щербаковой, подходящие под эту «рубрику».

Возвращаясь к теме «классического» детектива, хочется процитировать критика Татьяну Морозову: «Видимо, для того, чтобы расширить истаптываемое пространство, Щербакова и обратилась к... детективу… Сам по себе тот факт, что современный писатель захотел попробовать себя в жанре, совсем не удивителен. Многие пробовали, а кто-то даже и написал. Стимулы разные - от понятного денежного до тоже понятного: могу ли я? Объясним и выбор жанра - и впрямь, если бы автор выбрала жанр любовного романа, который, казалось бы, и ближе, и проще, и понятнее, это стало бы элементарной профанацией творчества. Зачем лепить пироги из пластилина, если умеешь печь настоящие? Странно то, что, выступая в детективном амплуа, Галина Щербакова не взяла псевдонима, как обыкновенно поступают писатели, имеющие даже малипусенкое имя в высокомерном литературном мире. Имя, оно ж в каком-то смысле жмет, стесняет движения, обязывает, в конце концов. Слова себе лишнего - грубого - не позволишь. Хотя никаких таких грубостей и кровавостей не понадобилось. Книга Галины Щербаковой «Кто смеется последним»[1]…, куда вошли повести «Кто смеется последним» и «Скелет в шкафу», написана в стиле классического детектива, где не принято описывать вывалившиеся кишки, мозги и прочие мелочи человеческого организма. Там не дерутся, изящно задирая ноги, шварценеггеры и норрисы, автоматные очереди не косят всех персонажей подряд, а прекрасные блондинки не прячут за пазухами миниатюрных пистолетов, инкрустированных бриллиантами и рубинами. Жизнь идет размеренно и почти обыкновенно. Основные преступления совершаются тихо и тайно, как и положено им совершаться. Наиболее часто употребляемое оружие - яд. Подается: в конфетке, под видом лекарства, в чашечке растворимого кофе. Простенько и со вкусом. Подозреваются, конечно же, все. Главный герой - следователь-любитель поневоле - не женщина, что типично для русского женского детектива, а мужчина - журналист Юрай. А по ту сторону, напротив, - женщины. Убийцы, значит. Ну, а когда не убийцы, то руководят злодеяниями. Такой вот чисто английский расклад».

…А меня она удивила вот чем. С первых литературных шагов приучившая себя с холодной усмешкой встречать отзывы литературных критиков – как ругательные, так и позитивные – она вдруг наклеила на книжную полку возле рабочего стола цитату из аннотации к ее книге: «Детективная» проза Галины Щербаковой стоит в одном ряду с прозой Дафны Дю Морье, Элизабет Джордж и Агаты Кристи». Независимо от правоты автора аннотации, стало ясно, как Щербакова дорожила своей репутацией сочинителя детективной прозы.

Так зачем ей для нее (этой прозы) нужно было брать псевдоним?..

Александр Щербаков


[1]Другое название – «Трем девушкам кануть».


20 июля 2019 г.

   


Сопряжение
 К нашим зарубежным читателям
 Общество

Отзвук
 Злоба дня

Это мы
 Портреты

Обстоятельства
 Горожане

Обыкновения
 Нравы
 Даты

Здравствуйте!
 Медицина

Галерея
 Имена

Досуги
 Разное

Напоказ
 Творчество

Улыбка
 Юмор

Почитать
 Литература

Гласность
 Россия

В начале
 Основы всего

Татьяна
 Женские вопросы

Спорное
 Гипотезы

Так и есть
 Истинно

Добро пожаловать
 Собратья

Без преград
 Наши в Америке
 Наши в Ираиле

Диссонанс
 Несогласие

Иные
 Не мы
     
Распродажа культурных файлов FILE-SALE.RU. Новинки: